Да, Амос мне небезразличен. Он спас мне жизнь, а его поцелуй…
…а поцелуй надо выбросить из головы.
И Амоса следом.
Пусть со своей Эсфирью играет в Масаду.
Фанатики. Идиоты.
Амос, поди, и Чернякова бы с радостью зарезал. Подпольные организации – ай, да что там, и большинство из нас – считали главу юденрата предателем, который только и хотел, что угодить нацистам, и меньше всего заботился о собственном народе. Лишь немногие смотрели на дело иначе – например, Юрек. Однажды я принялась ругать председателя юденрата, а он возразил:
– Да ну что вы все прицепились к Чернякову! Бедолага искренне считает, что старается для нас. И что будет еще хуже, если его пост займет какая-нибудь сволочь. Вроде этого гада из Лодзинского гетто. Черняков от немцев и плевки сносит, и колотушки. Потому что верит, что делает для нас доброе дело.[8]
Я возразила:
– Никакого доброго дела он для нас не делает!
– Ну хоть пытается, – последовал ответ. – Большинство из нас и того не может.
Черняков повернулся к оркестру и подал знак. Музыканты грянули веселую мелодию, а я поневоле задалась вопросом, платит ли им юденрат хоть какие-то гроши за это выступление, или они просто рады редкой возможности сыграть перед публикой, даже если вознаграждены будут только аплодисментами.
Черняков крикнул детям:
– Айда играть! – И ребятня ломанулась к обшарпанным снарядам. А я не сводила взгляда с председателя. Улыбка сползла с его лица, живая вода аплодисментов больше не одушевляла его. Вид у Чернякова был измотанный. Может, Юрек и прав, может, он правда делает все, что в его силах. Просто сил этих так мало, что хватает только на убогую площадку.
Впрочем, без разницы, каким человеком хочет быть Черняков, – его выступление в очередной раз убедило меня: Амос – идиот. Если бы немцы и впрямь хотели всех нас перебить, председатель юденрата об этом бы знал. И уж точно не стал бы сооружать какие-то площадки и разглагольствовать о будущем детей.
Черняков ласково потрепал по темноволосой головке малышку, наряженную по торжественному случаю в хорошенькое зеленое платьице, которое самое позднее через пять минут будет перепачкано. Усталость усталостью, но человек, который с такой улыбкой гладит по голове ребенка, точно не предполагает, что этот ребенок скоро погибнет вместе со всем гетто. Настолько циничным еврей быть не может. Да и никакой другой человек тоже. Даже немец.
Одним словом, Амос – круглый дурак, раз верит, что знает больше председателя юденрата. Как приятно в мыслях обзывать Амоса дураком! Дурак, дурак, дурак…
Неудивительно, что окружающие, по его собственным словам, зовут его скотиной.
Мне понравилось мысленно обзывать его.
Скотина. Скотина. Скотина!
Но все-таки пора перестать о нем думать. И избавиться наконец от чувства вины перед Даниэлем. Перед парнем, которого я люблю.
Да неужели же я это сказала? Я люблю Даниэля!
Ну, по крайней мере, подумала.
Музыканты и дети раззадоривали друг друга: чем бравурнее играл оркестр, тем жизнерадостнее резвилась на площадке ребятня. И наоборот: чем больше куролесили дети, тем веселее играли музыканты.
Жаль, что Ханна детские площадки уже переросла! Было бы здорово, если бы она тоже приобщилась к этому необузданному веселью.
Я направилась домой. Подошла к дому 70 по улице Милой, и у меня глаза на лоб полезли: прямо на крыльце сидела Ханна и миловалась с парнем! Это был долговязый, белокожий субъект с рыжими волосами, выше меня на полголовы. Видимо, тот самый пятнадцатилетний Бен, о котором она мне рассказывала.
– Это что вообще такое? – возмутилась я.
Вопрос, конечно, глупый. Что это такое, ясно как белый день: девчонка, которая еще мала даже для поцелуйчиков, обжимается с парнем. Да еще как обжимается!
Ханна отодвинулась от своего рыжего приятеля. Тот засовестился и даже покраснел, так что его лицо почти сравнялось по цвету с волосами. А вот у Ханны совести не было совсем. Она смахнула с лица прядку, нахально ухмыльнулась и спросила:
– А ты сама как думаешь?
У меня зачесались руки влепить ей оплеуху.
[8] Имеется в виду Хаим Румковский (1877–1944) – председатель юденрата Лодзинского гетто в 1939–1944 годах. Жестко контролировал всю жизнь гетто, активно сотрудничал с нацистами, способствовал депортации из гетто стариков, больных и малолетних детей в 1942 году, надеясь такой ценой спасти остальных. В 1944 году депортирован в Освенцим, где и погиб вместе с семьей.