Полями по обочинам дороги группами шли на восток женщины и дети, — возможно, семьи командиров. Многие — с пустыми руками и в легкой летней одежде. С тревогой оглядывались назад, на далекие дымы, осматривая высокий синий свод утреннего неба.
В Перемышле была настоящая война. Город и его гарнизон бомбили с воздуха, обстреливали из пушек и минометов. Били через речку пулеметы. Гитлеровцы нажимали по всей линии: лезли на мост, бросались вплавь, обходили танками.
Поднятый еще ночью по тревоге, гарнизон, не имея и минуты передышки, уже шестой час подряд отбивал внезапное нападение фашистов.
10
В городе и в казармах все как бы вымерло, в штабе у командира полка осталось лишь несколько человек: все остальные брошены на передний край.
— Пойдешь во второй батальон, к Симакову, — приказал Бармашу полковник.
— Лейтенанта Черноволенко накрыло миной. Насмерть…
Тот, кто сказал эти слова, стоял на пороге комнаты, весь запыленный, с разодранной на плече гимнастеркой и забинтованной рукой. Сразу узнать в нем комиссара полка было трудно.
— Примешь команду разведчиков, — изменил свое решение полковник. — Взвод удерживает сектор возле моста.
Бармаш вступил в бой прямо с ходу, не имея и минуты на то, чтобы передохнуть и разобраться в обстановке.
Гарнизон стойко удерживал переправы, отбивал бесконечные атаки. Думать и разбираться в том, что творилось вокруг, было некогда. У него был приказ: выстоять, удержаться, отбиваться до тех пор, пока не подойдут свежие части и не перейдут в контрнаступление.
Свежие части не подошли ни через шесть, ни через двенадцать часов. Наступила ночь, и натиск гитлеровцев на время ослабел. Откуда-то поползли слухи, что на помощь идет большая танковая часть из-под Львова… Что немцы в двух местах форсировали речку на юге и уже окружают город… И что, наоборот, наши перешли в наступление на юге и зашли во фланг врагу.
Фашисты снова усилили фронтальную атаку. Бросалось в глаза, не могло не броситься, — на обильный вражеский огонь не часто, хотя и метко, отвечали наши пушки. Не слышно было минометов, танков, самолетов. Обнаглевшие «мессеры» сновали буквально над головой. Куда же делись наши танки, самолеты?
Беспрерывно, оглушительно, не целясь, били вражеские автоматы. Наши сдерживали гитлеровцев скупым пулеметным огнем, винтовками и гранатами. Почему так редко, так скупо отвечают наши пушки? Закрадывалась минутная тревога, беспокойство холодило грудь. Но… в общем понятно. Внезапное вероломное нападение, словно злодейский удар ночью из-за угла. Надо выдержать первый натиск. А там… подойдут танки, поддержит авиация.
Гарнизон нес тяжелые потери, но держался крепко, отражая яростные атаки гитлеровцев.
Потеряв чувство времени, опасности и чуть ли не собственного тела, Бармаш руководил обороной взвода и собственноручно гранатами и пулеметным огнем отбивал атаки.
В жарком, напряженном бою он иногда успевал подумать о себе как о ком-то другом, наблюдавшем за ним, Бармашем, со стороны, с удовлетворением отмечал, что в нем, собственно, исчезло, так и не проявившись по-настоящему, чувство опасности, что некогда было даже подумать о себе, о том, что вокруг подстерегает смерть. И потому он совсем не знал, не ощущал страха смерти. Вернее — он не боялся смерти. Он не боялся смерти тут, на глазах товарищей, с поднятой в руке гранатой или зажатой между пальцами пулеметной лентой. Сама мысль, когда она приходила, о бесстрашии и бесстрашной смерти в бою была ему приятна. Бармаш не боялся умереть. Только бы в бою, только бы без страха, только бы увидели и поняли товарищи.
Однако мысли о смерти, о бесстрашии только иногда молнией проносились в голове, сразу же исчезая. Потому что все существо его жило напряжением и азартом боя.
Он был спокоен. Ни явное превосходство врага, ни отсутствие поддержки не рождали в его душе никаких сомнений. А то, что творилось вокруг него, казалось (он был твердо уверен в этом) временным и скоропреходящим.
С трудом сдерживая вражеский натиск, Бармаш, как, видимо, и весь гарнизон, жил и боролся, думая только о победе.
Он, Бармаш, может выстоять, может упасть мертвым, но гарнизон выстоит. Выстоит, не отступит ни шагу. Они будут держаться еще час, сутки, неделю — сколько потребуется. И как бы враг ни теснил, перелом произойдет. Где-то позади, за линией обороны, поднимется тяжелый кулак. Подойдет помощь. Вырвутся из-за холмов наши танки, и захлебнется вражеская атака, а там… придет приказ об общем наступлении.
Все теперь, казалось, зависело от этого приказа о наступлении. Только бы приказ, только бы сломить! И грозный огневой вал, уже никем не сдерживаемый, разольется с юга на север и покатится, сметая и подавляя фашистскую орду.
С минуты на минуту, с часу на час Бармаш ждал приказа о наступлении.
11
Приказ пришел на вторую, а может, даже и на третью ночь. Но то был приказ об отступлении… Он не поразил и не ошеломил. Не только потому, что притупились нервы, что третьи сутки никто не выходил из боя, не спал, почти не ел. Нет, приказ об отступлении восприняли как смену части на передовой, как заслуженный отдых, наконец, как маневр. Возможно даже — как расчистку переднего края для могучего бомбового или артиллерийского удара.
Когда остатки батальона в темноте уходили с передовой, по всему фронту наступила минутная ночная тишина. По ту сторону речки пылал город. Никто не шел им на смену и не занимал боевых рубежей. Однако Бармашу казалось, что так и должно быть, что кто-то знает об этом и решил все именно так потому, что это часть какого-то большого и глубокого стратегического мероприятия.
Бармаш отступал с мыслью о наступлении, в которое этой же ночью ринутся, а может, уже и ринулись свежие силы, давая возможность им, принявшим первый удар, переформироваться.
Отступили они недалеко и переформироваться не успели, — вернее, и распоряжения такого не было. В тот же день к вечеру их вернули назад, приказав наступать и отбить город.
Ночью опять новый приказ — отойти.
Отходили они теперь не на восток, а куда-то в юго-восточном направлении.