Письма из патрона. Том первый [сборник 1973, худ. Борисов И.]: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Отец его и в самом деле любил похвастаться своей силой. Сын херсонского хлебороба, в прошлом сельский кузнец, он, будучи уже председателем райисполкома в одном из южных районов, человеком в летах, иногда проявлял свой запорожский нрав, сгибая медные пятаки, завязывая узлом железную кочергу или меряясь с кем-нибудь силой. Когда сын после семилетки уже учился в агрономическом техникуме и приезжал домой на каникулы, отец, разыгрывая известную сцену из «Тараса Бульбы», шутя боролся с ним и всячески заохочивал, пугая мать, поднимать тяжелые колоды, мельничные колеса и тому подобное.

Но ни о чем этом сын не вспоминал сейчас. Он просто видел отца, который выплывал откуда-то из небытия.

Порой он видел степную дорогу, одну пустынную, утыканную телеграфными столбами дорогу, по которой часто ездил на велосипеде от Грузкой до Камышеватого, когда уже после окончания техникума работал участковым агрономом в родном селе. Но теперь всего этого не было — ни названий сел, ни агронома. Была одна только пустая дорога в степи. А то появлялась перед глазами толстая, в зеленой обложке книжка. Для него сейчас не существовало множества книг, какие он жадно читал в школе, в техникуме, в селе за два года своей агрономической работы и потом, когда служил в армии. Но вот неведомая ему зеленая книжка возникла перед глазами. И то, что она маячила в болезненном небытии, бреду, запомнилось и вспоминалось значительно позже.

Видения эти приходили к нему очень редко и исчезали очень быстро. Чаще всего он был в каком-то полусознательном состоянии, жил как в тумане. Но жил: ел, чем кормили, пил, когда поили. Жил, не чувствуя, что живет…

Так проходили дни, недели, прошел месяц, начался второй.

Присмотренный, молодой и сильный организм побеждал болезнь. Постепенно затягивались раны, утихал проклятый шум мотора в голове.

Он теперь узнавал своих хозяек — старую Ганну и Оксанку, иногда по нескольку минут следил за ними ясным взором. Потом начал различать тех, кто чаще заходил. Бабусь — Теклю и Килину, соседских мальчуганов. Знал уже, что болен, видел и понимал, как все ухаживают за ним, лечат его, кормят. Но что же произошло? И кто они? Да, собственно, кто он? Об этом у него не было еще сил подумать, он не мог думать.

Настал наконец день, когда парень раскрыл глаза и взгляд его приковала ярко-белая, слепящая снежная даль за окном. Впервые за все это время этот снег он воспринял вполне сознательно. Пробовал даже шевельнуть головой, но, почувствовав острую боль в плече, тихонько застонал и закрыл глаза.

Услыхав короткий и тихий стон, бабуся Ганна отошла от печи и склонилась над ним. Обеспокоенная, не ожидая ответа, все же спросила: что болит, не нужно ли чего?

Он снова открыл глаза. Он привык уже к старушке, узнал ее и сейчас. Но на этот раз впервые отчетливо подумал, что над ним склонилась совсем незнакомая, нигде ранее не виденная им женщина. Это сознание, собственно, и было первой ясной мыслью.

— Где я? — спросил он, с удивлением прислушиваясь к своему хриплому, словно чужому, голосу.

Вместо ответа ему строго приказали молчать, лежать спокойно, ни о чем не спрашивать и ни о чем не беспокоиться. Все, мол, хорошо, он у своих людей, правда, болен, но пусть это его не тревожит. Все идет к лучшему.

И, наложив столь строгий запрет, старушка все же не выдержала.

— А как же тебя звать, сынок? — спросила она. — А то вот уже два месяца лежишь, а мы все «наш» да «наш»…

— Миколой зовут, — с усилием напрягая память, ответил парень. И почувствовал, как сильно устал, вымолвив эту фразу.

Так натянулась первая слабая ниточка, тоненькая как паутинка, связавшая его с окружающей жизнью. Он уже думал и даже говорил. Правда, все это крайне утомило его и он сразу же уснул. Но это уже был целительный сон, и тоненькая паутинка больше не обрывалась. Она укреплялась с минуты на минуту и с часу на час.

Когда он проснулся и пошевелился, снова почувствовал острую, еще более резкую, чем прежде, боль. Боль вернула ему способность вспоминать. Постепенно из небытия начало возвращаться прошлое.

8

Теперь в хате старой Ганны лежал не просто «наш» раненый, а Микола Артемьевич Бармаш, человек со средним образованием, агроном, двадцати шести лет, комсомолец, старший сержант Красной Армии. Сержант, который прослужил в армии три года и в недалеком будущем мог бы стать младшим лейтенантом. Сержант, когда-то твердо веривший в то, что если будет вынужден воевать, то малой кровью и на чужой территории.

Лежал, потеряв много своей молодой горячей крови на родной земле, попав во вражеский плен на родной земле, и, «возвращаясь от смерти», в родном, хотя до того неизвестном украинском селе Жабове, в хате доброй бабуси Ганны, о существовании которой до этого он даже и не подозревал.

После техникума Микола успел поработать агрономом немногим более года. Возможно, он стал бы хорошим агрономом, потому что любил землю и труд на земле. Сам был хлеборобом, с детства работал в хозяйстве, которое вели дед с отцом. Не из книжек, а на практике, своими малыми руками перепробовал все крестьянские работы. Всем своим существом чувствовал, как набухают в земле, всходят и прорастают семена, красуется колос, наливается новое зерно. И позже, уже в колхозе… В шестнадцать — семнадцать лет, когда сверстники впервые стали влюбляться, Микола был уже комсомольским секретарем. Тогда ему очень нравилась дочка сельского врача Маруся. Но по-настоящему влюбиться он так и не успел. Окончив семилетку, Маруся уехала учиться в медицинский техникум, а его целиком захватило иное — коллективизация. Это была его комсомольская романтика, которая полностью поглотила все силы молодого парня. Отец тогда уже работал председателем райисполкома в соседнем районе. А его, Миколу, мечтавшего после семилетки учиться в летной школе, райком комсомола на учебу не отпустил. Да он и сам не очень рвался, увлеченный событиями в деревне. Жил с дедом. Будучи секретарем комсомольской организации, частенько подолгу засиживался в клубе или в сельсовете на собраниях и совещаниях. Читал, горячо рассказывал сосредоточенно слушавшим его крестьянам о новой жизни. Рассказывал так увлеченно и с такой убежденностью, будто сам видел ее и доподлинно знает, что там и как. Паренька слушали внимательно: ведь за всем этим стояло большое, значительное — партия, советская власть, революция. Да и сам этот юноша был чем-то новым, небывалым в деревне, сам был порождением революции. И все же Микола был еще очень молод, и потому и слушали его со снисходительным вниманием. А он хотел увлечь, убедить по-настоящему, задеть за живое. Думал, искал, обивал пороги в райкоме, советовался с отцом, много читал и действительно поражал крестьян своими знаниями, умением доказать свою правоту. Особенно удивились люди, когда узнали, что одним из первых в только что созданный колхоз вступил его упрямый дед Сидор. Дед, который славился на селе тем, что никто и ничем не мог ему угодить и никто не мог в молодости побороть его.

Дед, как и отец, до старости любил хвастаться своей силой. Рассказывали, что дед подлезал под лошадь-трехлетку и, держа ее руками за ноги, поднимал. Трудно было Миколе с дедом. Даже отец, смеясь, уверял, что такого не сагитируешь. Но дед любил внука. Он был единственным, кто мог сделать что-то «по-людски», так, как это нравилось деду. Это, вероятно, и решило все.

Колхоз «Заря» вышел на коллективное поле весной в девятьсот тридцатом, хотя два года спустя село все еще кипело, бурлило, ликвидируя кулака, боролось за сплошную коллективизацию. В центре этого кипения борьбы и страстей вместе со старшими товарищами — партийными руководителями, районными уполномоченными — был и Микола. Днем — в поле, в комсомольской бригаде, которая должна возглавлять и показывать пример, ночами — на заседаниях.

Разрешение на учебу в техникуме пришло как комсомольская награда за самоотверженный труд.

Из техникума снова потянуло в родные места. Село, где он родился, входило в его участок, и хотя не было уже там своего гнезда (внезапно умер старый дед Сидор, родители взяли к себе бабку, а хату отдали под колхозные детские ясли), Миколе все же приятно было начать здесь самостоятельную жизнь.

И, быть может, учился бы потом и в институте. Да закончился осенью тридцать восьмого года срок военной отсрочки, и Миколу Бармаша призвали в Красную Армию.

Характеристики Бармаша пестрели словами «дисциплинированный», «зрелый», «активный», «сознательный»…

Микола был симпатичным парнем, светловолосым, с тонкими и привлекательными чертами лица. Похожий лицом на мать, статностью он пошел в отца и деда — вырос крепким, сильным, выносливым; был начитанным, умным, вдумчивым. В строевую службу втянулся сразу, стал образцовым красноармейцем. Учился охотно, пошел в полковую школу старшин. Служба и учеба давались ему легко, оставляя много свободного времени для чтения.

Возможно, легкость, с какой давалась служба, породила уверенность в том, что все, в конце концов, должно быть не таким уж и сложным, даже сама война. Знал: на войне он не будет бояться. Если нужно будет умереть — умрет. Ну, а больше… какие же там трудности? Хотя, правду говоря, о войне и ее реальной угрозе думалось мало. Знал, что вся его жизнь, вся учеба сейчас подчинена именно ей, войне, что готовят они себя именно на случай войны. Глубоко воспринимал это разумом и учился старательно и прилежно.

Однако в войну не очень-то и верилось. Он хорошо знал, что империалисты, вооруженные до зубов фашисты по-волчьи щелкают зубами на нашу страну. Но… не с ними же, наконец, а против них их же пролетариат! А у нас внутреннее единство, высокие идеалы, чистая цель. Они не могут не знать, что мы непобедимы, они испугаются окончательного разгрома, испугаются своего народа, пролетариата, который придержит кровавую руку фашизма. Сами же мы первыми не начнем войну, не затронем… Ведь это же так ясно, так просто, что только безголовый не понимает…