— Живой? Еще живой?!
— Спасем!
— Боже ты мой! Спасем, людоньки!
Сильные, возбужденные от страха и волнения, подхватили его крепкими руками и оторвали от земли.
Парень и в самом деле как будто дышал. Еле-еле, почти незаметно для глаза, поднималась его грудь.
— Берите под колени! Несите!
— Ко мне в хату…
— Лучше ко мне, ближе!
Переговариваясь, быстро взошли на мостик, поддерживая на руках свою страшную ношу. Через несколько минут они были уже возле крайней хаты.
— Сюда!
— Нет, лучше уж ко мне!
— Ой, горе! Да скорее же, скорей! Кровь!
В этот момент, как назло, уже выезжая с улицы в степь, фельдфебель оглянулся. Он заметил что-то неладное, собачьим нюхом почувствовал, что женщины засуетились неспроста, и приказал рыжему унтеру возвратиться и проверить, что там случилось.
Унтер прибежал, запыхавшийся и злой. Он что-то кричал, — верно, ругался, — расталкивал женщин и рвался к раненому. Женщины заслонили его собой, стали умолять, чтобы он не трогал пленного, но унтер не обращал на них внимания. Заметив, что пленный дышит, он снял с плеча винтовку.
Возмущенные женщины осмелели. Они хватали руками винтовку, кричали, ругали унтера последними словами, обзывали зверем, собакой, подлюгой… Но разве он понимал все это? Он только огрызался, как пес, и тыкал перед собой штыком.
Пока продолжалась эта короткая стычка, две женщины сбегали домой и тотчас вернулись. Одна совала в руки унтера десяток яиц в кошелке, а другая — кусок масла в белой тряпочке. Унтер заколебался, воровато посмотрел назад. Заметил — подвода с фельдфебелем исчезла за углом… Унтеру стало не по себе одному среди этих разъяренных женщин, да и соблазняли масло и яйца. А пленный, видно, и так дойдет… И унтер решил обмануть фельдфебеля, решил отступиться от чужой жизни за десяток яиц и кусок масла…
Он опустил винтовку.
Вырвав из рук женщин свою добычу, воровато озираясь по сторонам, рассовал все по карманам и вышел на дорогу. Уже отойдя немного на всякий случай, выстрелил в небо и во весь дух пустился догонять колонну.
Женщины, теперь не споря, осторожно внесли еле живого парня в крайнюю хату и, сняв одежду, обмыли раны и перевязали их.
5
В Жабове было всего пятьдесят хат, и напоминало оно скорее большой хутор. Основалось село когда-то вокруг панских загонов, в тихом уголке над берегом степной речушки, что петляла в широкой зеленой долине, да таким небольшим и осталось даже и после того, как от панских отар и след исчез. Никогда не было тут старосты, не было после революции, в наше время, сельсовета, не было и назначенной при немцах управы.
В последние предвоенные годы Жабово составляло отдельную колхозную бригаду. Тихое, небольшое село славилось лишь своими роскошными огородами и коноплей, что росла на жирных низинных конопляниках. Да еще разве тем, что расположилось у большой дороги, которую немцы теперь превратили в одну из своих важнейших военных артерий.
За годы советской власти из села вышло до двух десятков трактористов и комбайнеров, один врач, четыре учителя, два агронома, несколько командиров Красной Армии, и среди них был даже один полковник.
А во время оккупации Жабово пополнило районный отдел так называемой «местной вспомогательной» полиции одним полицаем. «Свой» полицай наведывался сюда один-два раза в неделю, вместе со старостой, который жил в соседнем селе, присматривал за односельчанами, взыскивая с них соответствующие «государственные повинности», и вообще «опекал», следил, чтобы не случилось «ничего такого», помогал «искоренять большевистский дух»…
Полицаю было под тридцать. Лет с пятнадцати остался он сиротой и до сих пор был неженатым. Отец его, пьяница, ворюга и забияка, спьяна запустил в жену молотком, проломил ей голову, и через три дня она умерла. Его осудили, и сын так до этого времени ничего и не знал о судьбе отца. Полицай жил у дальней родственницы, одинокой бабки Текли, работал то в «Заготскоте», то на овощной базе или в «Заготзерне», нигде подолгу не задерживаясь. Пил, порой воровал, любил встревать в драки, — однажды кто-то даже перебил ему ногу.
Полицая звали Гришкой, фамилия его забылась, осталось только прозвище — «Распутин», верно, от «распутный». При немцах Гришка объявил себя «пострадавшим» от советской власти и поступил в полицию, или, как говорила, стыдясь и проклиная своего воспитанника бабка Текля, «в душегубы»…
По ту сторону фронта, в тылу гитлеровских войск, Жабово оказалось неожиданно для себя и узнало об этом, только когда в райцентре, да и на целую сотню километров на восток, чуть не до Кировограда и Первомайска, наспех установилась немецкая оккупационная администрация.
Добрая половина мужского населения села Жабово была где-то за вражеским фронтом. В селе главным образом остались женщины, старики и подростки. Однако от огня и обстрела Жабово не пострадало. Трагедии, подобные той, что произошла на мостике седьмого ноября, искалеченных, убитых, кровь и грабежи колхозники Жабова увидели и почувствовали на себе не во время боев, а значительно позже, когда установилась «мирная» оккупация и фронт отошел на сотни километров.
Выкупленного у унтера бойца внесли в хату старой бабуси Ганны, которая жила вместе с тринадцатилетней внучкой Оксанкой. За несколько минут об этом событии знало уже все село. Знали все, кроме полицая Гришки Распутина, который долго еще ни о чем не догадывался.
Все село окружило парня вниманием и заботой. Особенно беспокоились о нем женщины. Бойца подобрали, когда он был одной ногой в гробу, вырвали из гитлеровских лап и теперь хотели выходить во что бы то ни стало!