– Еще одна поразительная черта толпы – внушаемость, гипнотизация. Идеи, которыми оперирует толпа, – сплошь внушенные ей. Толпа ведь не размышляет и не ведет диалог, чтобы родить новые идеи, ей это не свойственно. Но любое, даже самое бредовое мнение легко внушить. И не просто внушить, но спровоцировать тут же на действия согласно ему. А нелепость идей никто не заметит, коллективный разум возбужденной толпы этого не ухватит. Зато толпа, жаждущая срочных действий, не требует ни доказательств, ни аргументов: достаточно озвучить какое-нибудь подозрение, и она уже в него верит. Работают невероятные преувеличения, красочные образы, повторения одного и того же и уверенные, категоричные утверждения, даже если за ними не стоит никакой правды. А вот образумить толпу – гиблое дело. Рискуете быть растерзанным или осмеянным. Решат, что вы хотите уничтожить новую идею, новую истину. И все это логично выбрасывает нас на берег еще одного безобразного явления. Соглашательство.
– О, этого у людей полно, больше, чем надо, – с некоторым осуждением пробормотала Мария.
– Подражательность и соглашательство – на первый взгляд суть одного и того же явления, но я надеюсь, вы сумели уловить грань между ними.
Он внимательно посмотрел на студентов, пытаясь понять по их лицам, прочувствовали ли они тонкий момент отличия этих понятий. На всякий случай он пояснил:
– Разница довольно важна. С соглашательством мы сталкиваемся ежедневно, и оно может быть не таким уж опасным явлением. Благодаря ему мы повинуемся законам социума, отсюда порядок и бесконфликтное общество, а вместе с тем ощущение безопасности и комфорта. Но и такое свойство мы можем превратить в источник сущего ада. В каких случаях? Когда преступником становится не отдельно взятый представитель общества, а сама власть. И тогда общество не подвергает преступника обструкции и изоляции, как должно быть, а само становится целиком преступным. Общество становится преступным, – повторил он. – Так возникают гонения, геноциды, массовые убийства, войны. Казалось бы, просто скажи «нет», только и всего. Но противостоять сложно. Сама природа позаботилась о том, чтобы нам было комфортнее согласиться, чем отказаться. Научные исследования показали, что нашему мозгу куда быстрее согласиться с решением группы, чем активировать участок, который повлияет на смену поведения. К тому же нашему разуму легче соглашаться с мнением большинства, потому что это дарит ощущение безопасности. Когда же приходится идти против мнения большинства, наша миндалина и центральная доля коры головного мозга возбуждаются и запускают процесс избыточного образования глюкокортикоидных гормонов стресса, которые понесут вас по мощной волне тревоги. И вот наш разум мчится по этой волне тревоги, как заправский серфер… И какой он делает вывод из происходящего? Он считает, что вы… не правы!
– Ха, забавно! – хмыкнул Виктор. – Нарядная подстава от своего же мозга.
– Хотя вы всего лишь отличаетесь в своем решении от остальных, – кивнул ему преподаватель. – Мозг подсовывает вам ложное ощущение ошибочности. Здесь природа подложила нам скорее свинью, – мы готовы согласиться даже с самым абсурдным и страшным, если это мнение большинства. Мы ужасаемся страшным массовым убийствам, гонениям, притеснениям, массовой лжи, но подавляющая часть нас повторит это, если увидит, что все вокруг делают то же самое. Просто, чтобы, как говорится, не отрываться от коллектива.
– Да ну нет, – снова вклинился Виктор. – Думаю, я бы послал куда подальше с такими предложениями. Пока еще в своем уме!
– Даже если все пойдут, я бы точно не пошла бить других людей, просто потому… потому… ну, если просто вдруг скажут.
Преподаватель посмотрел на них с ухмылкой и кивнул, будто бы соглашался, но неожиданно сказал:
– Если бы сегодня мы все вдруг решили, что для отрицателей белого сахара и черного кофе совершенно необходимы лагеря строгого режима, что они нужны для порядка и нашей же с вами безопасности, боюсь, уже завтра на вакансию в такой лагерь – с хорошим окладом и соцпакетом – откликнулся бы ваш знакомый, или брат, или сестра… или вы, Виктор. Лагеря понадобятся, чтобы держать там тех, кто, по вашему мнению, не прав, но в действительности всего лишь имеет мнение, отличное от вашего. Почему? Да просто потому, что он имеет силы противиться влиянию глюкокортикоидных гормонов стресса.
Он умолк, продолжая смотреть на сосредоточенные лица студентов. Переведя дух, уже тише добавил:
– Я хочу, чтобы вы осознали и запомнили, что толпа – это стремительное действие. Если гипотетический «враг», на которого указали толпе, окажется в зоне ее досягаемости, то очень скоро вы – будучи ее частью – обнаружите себя пинающим его тело, и ваши руки будут в его крови раньше, чем вы успеете понять, что натворили и кто на самом деле ваш враг, а кто только представлен как враг.
Студенты молчали. Александр задумчиво теребил губу, по лицу его было видно, что он раздумывал над чем-то, не дающим ему покоя. Преподаватель просто кивнул ему, тот проговорил:
– Но почему, если много народу, это что-то обязательно плохое? Почему так однобоко? Допустим, какой-нибудь благотворительный концерт, собирают деньги на помощь кому-нибудь больному, детям, зрители все такие на позитиве, на одной волне, все довольны – это же тоже толпа? Если агрессия в толпе растет, то всякое хорошее тоже должно расти, возьмем, допустим, щедрость, геройские поступки?
– Так и есть, – согласно проговорил преподаватель, – состояния, которые принято считать положительными, в толпе также принимают гипертрофированные формы. Толпа всех уравнивает. Вы могли получить от меня импульс не только к злости и раздражительности, но и к великодушию. Вот смотрите, внимание! «Агата и Виктор сегодня все утро помогали мне проверять тесты и подготовили слайды к занятию. Так что у меня отличное настроение и я решил заказать всем пиццу прямо на лекцию. Курьер уже в пути!» Как вам такой вариант?
– Было бы неплохо! – хохотнул кто-то.
– Короткая ассоциативная цепочка «Агата – пицца» настроила бы вас на совершенно иной лад, а между тем это все та же Агата, не хуже, не лучше. Меняется лишь ваше отношение к ней, оно зависит от импульса, который вы получили от меня – манипулятора. Массы, сбивающиеся в толпу, редко преследуют личные интересы. Этим, как правило, занимается тот, кто ведет их за собой. А им-то кажется, что они ратуют за что-то общее. Вроде бы и неплохо, правда? Эгоизм ведь уходит на второй план. А если у модератора этой толпы цель благородная, то вообще все не так мрачно. Вот почему столь важно, кто ведет за собой толпу, ведь сама по себе она одинакова во все времена. Это, кстати, пример социального симбиоза: массы не тратят время на размышления, воспринимают только готовые идеи, предоставленные им для немедленной реализации. Процесс же мышления – за теми, кто сообщает толпе импульс, они как раз действуют исходя из определенных целей. Вместе – это механизм, который запускает движение истории.
Каждый импульс, сообщенный толпе ее модератором, будет возводиться в крайнюю степень: толпе свойственны не симпатии и неприязни, а тотальное обожание и сильнейшая ненависть. Вряд ли скромная боязливая прачка утром могла даже помыслить, что уже в обед своими руками будет насаживать на пику еще дымящуюся от кровавых паров голову аристократки. Но такова была сила морока толпы, возникшей в эпицентре Французской революции. Моряки в русском Кронштадте восстали в тысяча девятьсот пятом, потому что хотели улучшить условия своего положения, но завершилось все обыкновенным безобразием: пьяным бесчинством, разгромом витрин, экипажей и автомобилей. Поодиночке заряженные чувством справедливой борьбы за свое светлое будущее, в толпе они заражаются бациллой безнаказанности и преступного куража. Не заряжены, но заражены – разница всего в одну букву, но какие разные последствия. Толпа возбуждает любого до такой степени, что в моменте он без раздумий способен принести себя в жертву или убить другого. Любая толпа – стихийное средоточие страстей, чарующее своей силой. Но стоит упустить управление толпой – и она превратится в нечто отвратительное, сметающее все на своем пути. Я уверен на сто процентов, что никто из вас не пойдет выбивать витрины и жечь магазины в гордом одиночестве. Но я понятия не имею, на что вы способны, окажись вы в соответствующей массе, пропитанной соответствующими идеями.
Преподаватель пробежался взглядом по лицам студентов, убеждаясь, что по-прежнему владеет вниманием каждого.
– Матрос. Солдат. Ленивый студент. Заслуженный профессор. Любой, кто попадает под морок толпы, будь у него хоть три ученых степени, становится обезьяной, ведомой инстинктами и эмоциями. А вот какими – прекрасными или ужасными, – зависит от ситуации. Будет ли толпа геройская или беззаконная, только случай судит.
– И официальная власть, – раздался голос с последнего ряда.
Преподаватель задумчиво посмотрел в глубь аудитории. Голос с некоторой иронией продолжил:
– Вы же не будете отрицать, что власть всегда называет митингующую толпу преступниками? Даже когда народ выходит высказаться просто за свои права, честь и справедливость. Где критерии, по которым судить, преступная толпа или геройская?
– Вы мне и ответьте на этот вопрос, – со вздохом, ничуть не смутившись, проговорил преподаватель.
– В каждой стране свои законы касательно уличных… – вмешалась девушка с темными волосами.
– Это все ерунда, – тут же перебил ее Виктор. – Вот эти студенты, которые вышли в Мюнхене на площади против нацизма, они тоже нарушили действующие тогда законы, ну, их за это и повесили. По решению законного, между прочим, суда. Но кто там у них в Германии тогда был настоящий преступник, а кто герой? История в итоге рассудила!
– Только им от этого не легче, их-то уже повесили, – раздалось с последнего ряда аудитории.
– Вот именно, поэтому я считаю, что есть законы официальные, а есть человеческие законы морали. И если можно нарушить моральные, то официальные уж тем более! – уверенно проговорил Виктор.
Все тот же голос с последнего ряда снова категорично проговорил: