Мне внезапно стало смешно. Я громко хохотнул и покачал головой. Габриэль развел руками:
– Все мы тут до ужаса заурядны и скучны. Все наши мысли крутятся вокруг еды, успеваемости отпрысков, настроения любовницы, головных болей жены, аренды жилья, выходных в пивной с друзьями, выгодных вложений и дивидендов. Все то же, что в голове у всякого человека в этом мире, – только на территории лагеря.
– Я вижу, вы успели тут поразмышлять о человеческой природе.
– Безусловно! Я же не могу не замечать, что все эти заключенные считают нас законченными извергами. Но мы-то себя таковыми не признаем. Мы уничтожаем во имя того, во что свято веруем, что считаем правильным. Готовы ли мы пожертвовать своими жизнями ради этого? Определенно… многие готовы…
Он сделал крошечную паузу, задумчиво вскинув глаза к серому небу, отчего мне сразу же подумалось, что доктор себя к таковым все же не причисляет.
– Для них убийство – это вовсе не какое-нибудь приятное дело, – продолжил он, – это неизбежное на пути к цели, это необходимо совершить. Именно так: вынужденная необходимость, безусловно неприятная, но не имеющая альтернатив. И те, кто вынужден оперировать этим неприятным инструментом, – злодеи ли эти люди?..
Доктор посмотрел на меня. Я ничего не ответил. Судя по всему, сам он считал, что ответ отрицательный.
– Я размышлял дальше, гауптштурмфюрер фон Тилл: так кого же я готов признать злодеем? И я понял, убить мать с ребенком не садизм, если есть четкий приказ, за которым стоит истинная цель. Садизм – это убить вначале ребенка и только после этого мать. Так вот те, кто строит очередность процесса таким образом, чтобы насладиться материнским исступлением, и есть злодеи в чистом виде. Именно такие персонажи рушат всеобщую убежденность в том, что немцы – высокоцивилизованный народ. И наш антисемитизм, прилежно взращенный на потребность времени, тут ни при чем. Антисемитизм – что ж, все народы, которые хоть так или иначе соприкоснулись с евреями, подвержены ему в той или иной степени. К этому стоит отнестись философски. Раз в две тысячи лет кому-то приходится проредить это стадо, почему бы на сей раз великую миссию исполнить не нам?
Я продолжал с интересом наблюдать за доктором. Теперь, уже даже не боясь заставить его почувствовать себя неловко, я прямо спросил:
– Считаете ли вы себя отчасти таковым?
– Садистом? – Как я и ожидал, вопрос ничуть не покоробил Габриэля. – Видите ли… даже уничтожая крыс у себя в подвале, я стараюсь избегать лишних мучений. Так что нет, не считаю. Любой нормальный человек – я сейчас не говорю о душевнобольных – обладает врожденной антипатией, отвращением к уничтожению себе подобного. Наша задача в сложившихся обстоятельствах сохранить это врожденное качество и не перейти черту, понимаете? А это сделать довольно легко. Иногда подобный переход совершают даже от скуки, чтобы вы знали. Охранники в лагерях часто заключают споры, знаете, из разряда уложить одним выстрелом сразу двоих, а то и троих, поставив их друг за другом. Это обычная скука, и к тому же банальная возможность. Им скучно, и они могут.
Он посмотрел на меня, пожимая плечами и всем своим видом давая понять, что легко понимает сложившиеся закономерности. Возможно, не принимает – тут я до сих пор не уяснил для себя, – но понимает, тут уж безусловно. Доктор тем временем продолжил:
– Недавно я столкнулся с одним из самых невероятных развлечений с точки зрения полной поломки психики. В одиннадцатом блоке ставят заключенного лицом к стенке, вскидывают автомат, звучит приказ «Огонь!», а сзади следует удар палкой вместо выстрела. Позже заключенный приходит в себя и ему говорят, что он уже в аду, где теперь все то же самое будет продолжаться бесконечно, так как он был нечестив. И хохочут. Заключенный сходит с ума, конечно же, и его приходится пристреливать уже по-настоящему. Я также знаю, что на Восточном фронте происходят совершенно не укладывающиеся в голове… – Габриэль попытался подобрать нейтральное слово, – инциденты. Охранники, которых перевели сюда с передовой, рассказывали о шестиконечных звездах, которые вырезали на лбу еврейских детей. О том, как по мальчикам пристреливали пулеметы. О девушках с отрезанными грудными железами, вспоротыми животами, отрубленными кистями и выколотыми глазами. О групповых изнасилованиях школьниц, о трупах женщин с пригвожденными к ним детьми, о разрывании детей пополам на глазах у еще живых матерей, знаете, за одну ножку держат, другую прижимают сапогом к земле и… впрочем, не будем углубляться в детали. Мне подробно описывали огромную груду обнаженных тел девочек-подростков – их еще живыми отделили от остальной массы пленных и отдали на потеху рядовому составу.
– Подобные… вещи происходят во время любого военного конфликта, – тихо, но твердо проговорил я. – Вы понятия не имеете, что творят русские с нашими военнопленными. Да и случись нашим женщинам попасть в их лапы, вы думаете, их ждала бы иная судьба?
Доктор Линдт и не думал спорить. Напротив, он закивал еще до того, как я умолк.
– Вы, безусловно, правы. Глупо и малодушно верить, что какая-то из воюющих сторон не опускается до насилия среди гражданских. Хоть наша пресса и пытается уверить, что немцам подобное бесчестье не свойственно, верить ей – увольте. Во-первых, благодаря своей службе я точно знаю, как обстоят дела на самом деле. Во-вторых, в силу выбранной профессии я слишком хорошо изучил человеческую породу. И я заранее смеюсь над тем, кто вздумает мне рассказывать о благородном немецком воине, который никогда не трогал пальцем беззащитных женщин и детей. Война рождает новую, врéменную, нацию «людей воюющих», которые воюют в данный момент, которые видят норму в насилии и убийстве не только тех, кто идет против них с оружием, но зачастую и мирного населения. Отвоевавшие клочок земли считают, что им достается не только сама земля, ее ресурсы и ценности, но и люди, которые живут на ней. Они становятся такой же трофейной собственностью, с которой можно поступать как угодно. Так что я легко могу представить зверства русских на отвоеванных территориях. Равно как и знаю наверняка… – Он многозначительно посмотрел на меня, – что не меньшие зверства творят и наши парни с русскими замарашками. Чести на войне не бывает, увы, среди какой бы воюющей нации мы ее ни искали. Все человеческие устои сминаются под этим мороком ужаса, который окутывает воюющих каждый день и каждый час. Все они там, на фронте, становятся просто нацией солдат, а не русскими, немцами, американцами, томми или французами, я это прекрасно понимаю. Как только война заканчивается, они снова расщепляются на свои нации со свойственными им принципами, укладами и воззрениями. Они возвращаются и снова начинают вести достойную жизнь. Те же самые люди, которые на войне могли насиловать и мародерствовать, считая, что в этом их право – они же отстояли его с риском для жизни, в благородной и честной битве оружия. Потом они возвращаются и с трепетом ласкают своих жен, обнимают своих детей, покупают им конфеты, учат их читать, идут в храмы и церкви в выходные; на Рождество и Пасху их жены пекут им кексы, а они вкушают тот святой хлеб, снова с именем Бога на устах, а то и крестом себя осеняя. Законы войны – вот они, поверьте, они неприглядные, но истинные, и они действуют всегда, в отличие от тех, о которых любят говорить на разных человеколюбивых конференциях. И чем меньше людей знает об этих реалиях, тем лучше. Ведь чем черт не шутит? Могут и отказаться тогда! А без этих согласных миллионов сложно организовать даже маленькую заваруху, не говоря уже о том, что заварили мы. Впрочем, думаю, еще пара десятков лет – и подобное не удастся провернуть даже самому сладкоречивому лидеру или агитатору. Развитие технологий, да! Когда телефоны и радио появятся в каждом доме, кто сможет ослепить их обыкновенными речами, если они будут знать правду о том, что есть война?
Мы обошли кучу щебня, отчего-то сваленного прямо на пути, и Габриэль продолжил рассуждать с задумчивой интонацией:
– Война вытаскивает такую правду о человеке, которую бы он сам предпочел никогда не знать. У себя дома, в привычном, безопасном и комфортном кругу, никто себя до конца не познавал. Война же доступно расскажет нам о нас самих – без иносказаний и снисхождения. Явит самую суть без прикрас. А это уже поломка для любого разума, справиться с ней мало кому под силу. Если угодно, это добровольное саморазрушение в массовом масштабе во имя высших целей. Высшие они, конечно, только в данный момент, позже они непременно переменятся, но сейчас они таковы, не так ли?
Я молчал, позволив себе считать, что вопрос был риторическим.
– Я сейчас говорю в целом о таком явлении, как война: любая, не только нынешняя. И меня, исключительно как врача, интересуют некоторые вопросы. Стóят ли какие-то территориальные или наследственные притязания целой больной нации? В мирное время мы судим и жестоко караем убийц, чтобы в военное время превратить в таких же убийц всех граждан, подлежащих мобилизации. Вчера – «не убий» на воскресной молитве, чтобы сегодня – «убей их всех без всякой пощады». Кто способен справиться с этим и не потерять все ориентиры? С этой точки зрения даже победитель выходит из этой ситуации проигравшим. А потому, откровенно говоря, я пока так до конца и не уразумел пользу взаимоистребления на фронте. Впрочем, не всегда доводится работать в условиях, понятных и удовлетворяющих нашему пониманию. С этим я давно смирился.
Все сказанное не вязалось с его же спокойными рассуждениями о необходимости следования приказам, которыми он делился еще несколько минут назад. Мне было любопытно, усматривал ли он сам противоречие во всем этом.
– Что ж, – медленно проговорил я вслух, – там, где мы с вами, к счастью, находимся, Габриэль, не всегда ясна причина, побуждающая к тому, что делают на фронте. Лагерь не столь страшное…
– Мертвечины вокруг нас не меньше, – перебил он. – Способы допросов, которые практикуются в одиннадцатом блоке, сделали бы честь и святой инквизиции. Впрочем, в ее времена они нас и откатывают, если судить об уровне человеческого сознания в моменты этих допросов. Мы по-прежнему глубоко верующий народ, изменился лишь предмет нашего верования и адресат нашей мольбы. Любая домохозяйка и теперь готова загнать иглы под ногти, поскольку верует, что это истинно необходимо. На том и стояла инквизиция, на том и пылала Французская революция. Мало что изменилось в природе человека. Внутри мы всё те же инквизиторы, поменяли лишь идею, за которую ратуем, да еще и оправдываем ее соображениями военного времени. И с этой точки зрения мы все теперь находимся в весьма опасном положении, ибо нам, как я уже сказал, дозволено.
– Да что именно?
– В том-то и дело, что всё, гауптштурмфюрер! Я никогда не подозревал, что способен ударить человека. По лицу. Ни за что. Вот так вот взять и просто ударить. Не укладывалось в голове. А потом я попал сюда и просто ударил, когда сказали, что можно. А потом – что это необходимо. И благодаря этому я был избавлен от чувства сожаления или вины. Это, оказывается, просто, тем более когда ответа не следует, когда ощущаешь свою полную власть… Или ее начинаешь ощущать как раз после этого, тут я до конца не разобрался, что первично: я ощущаю власть и потому бью их или я бью их, чтобы ощутить свою власть? Но в любом случае эти чувства – как опиум: раз испытал и хочется больше. Нам дозволено уничтожать, истязать, отбирать, решать, кому жить, кому умирать. И некоторые из нас в конце концов так же ломаются, как и те, на фронте, и преступают черту.
– Но в чем конкретно заключается преступление этой черты? – нехотя спросил я, теперь жалея, что мы завели подобную тему, поскольку уже не мог отличить, где мы переходим грань дозволенного и в наших рассуждениях. – Какой момент вы назовете решающим? Иначе все это так размыто и туманно.
– «Я уничтожу его просто потому, что могу» – вот и все. Когда дело уже не в идеологии, не в приказе, не в святой вере в чистоту расы, но когда он убивает просто потому, что может. И это я считаю чистой природой зла. Тех, кто непоправимо поражен патологией зла – позволите мне это слово? Оно вас не смущает? – продолжал он. – Как я уже сказал, их единицы. Пока. Взять хотя бы Молля[35], вы еще с ним не пересекались? Нет? Ну и прекрасно. Отъявленный садист, ему важно не просто уничтожить, но сделать это с причинением как можно большей боли. Время от времени он бросает живых детей в огонь. Однажды я был свидетелем, как он лично расстреливал заключенных на краю ямы, в которой их предстояло сжечь. И заставил смотреть на это девушку из этой же группы, приказав ей раздеться и во время этого петь. После я проверил списки – в той группе была вся ее семья. Или охранник, имя уже не помню. Я наблюдал за ним во время загрузки газовой камеры. Он подходил к молодым красивым женщинам и засовывал им пальцы во влагалище, объясняя это проверкой на наличие спрятанных драгоценностей. Было понятно, что ценности интересовали его в последнюю очередь. Его основной интерес выпирал из штанов, и он даже не пытался это скрыть. Некоторых особенно понравившихся он ощупывал с особым остервенением, запихивая в них чуть ли не всю ладонь, пока женщина изнывала от боли и стыда на глазах у толпы. Однажды он не заметил, что я все еще стою у него за спиной, и, как только за заключенными закрылась дверь, поднял руку и начал ее обнюхивать, а другую запихнул себе в штаны. В то время, когда за толстой дверью умирали те, кого он только что якобы обыскивал, он занимался яростным самоудовлетворением. Или вот еще совсем недавно коллега рассказал об одном омерзительном случае в Эльрихе, это филиал Доры-Миттельбау. Там местный комендант Отто Бринкман приказал одному из заключенных, который просил есть, отрезать у мужского трупа тестикулы, посыпать их солью и перцем и съесть. Какую характеристику вы можете дать этому поступку?
Он спрашивал меня, словно лектор ученика, который должен был высказаться о каком-то природном явлении или физическом законе. Я же в этот момент усиленно боролся с тошнотой, подкатившей к горлу, радуясь, что на рассвете не сумел впихнуть в себя ничего, кроме чашки кофе. Габриэль усмехнулся.
– Можете не отвечать. Я вижу, что вы думаете о поступке Бринкмана, вас тошнит от него. Это нормальная реакция. Таких Бринкманов и Моллей меньшинство, но именно они будут олицетворять всех нас в случае нашего поражения. Увы, так бывает всегда: нормальных в общепринятом понимании людей большинство, истинных уродов мало, но в восприятии всего остального мира именно эти уроды становятся определяющим элементом характеристики всей нации. В то время как эта нация – и в этом не парадокс, но как раз показатель нормальности, – в общем-то, и сама бы рада откреститься от них. Подобные уроды – настоящий подарок для вражеской пропаганды.
– Вы сказали, их пока единицы, – проговорил я.
[35] Отто Молль (1915–1946) – гауптшарфюрер СС, ответственный за все крематории в Освенциме. Отличался особой жестокостью к заключенным. Согласно расследованию историка Джереми Диксона, по приказу Молля обнаженных женщин ставили перед кострами, где горели тела мертвых заключенных, и он стрелял женщинам в живот, делая предположение, от чего они умрут быстрее: от падения в костер или ранения. Также развлекался тем, что подвешивал заключенных за руки, раскачивал и стрелял по ним, тренируя меткость.