Война на Финском побережье 1854-1855 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Внешний вид и карта Кронштадта, надо полагать, были достаточно известны англичанам, так как в их иллюстрированных изданиях помещались рисунки города. Общественное мнение указывало тогда на сына английского консула Симпсона, как на человека, срисовавшего их, ибо русское гостеприимство открывало ему доступ повсюду.

Один из очевидцев, рассказ которого нам лично пришлось выслушать, находился на так называемой «Косе» Кронштадта, где ныне построена батарея Тотлебена. Этот очевидец пояснил, что для противодействия высадке, на Косе были возведены батарея, люнет (адмирала Литке) и редут (генерала Дена). Люнет и редут были построены инженер-капитаном Донцовым с таким расчетом, чтобы с первого можно было стрелять на запад, вдоль по Косе, в случае высадки неприятеля, а редут назначался для действия по Косе и по северному фарватеру Кронштадта. Флот неприятеля, состоявший из 70-ти парусных судов и из 10-ти пароходов, вытянулся в две линии перед Толбухиным маяком, а затем подошел к фортам Александр I и Павел I. Пароходы неприятеля приблизились к южному фарватеру, но до линии нашего огня, — которая установлена была в 700 саж. — не подходили. Артиллеристы (на Косе) стояли наготове и калили уже ядра. В бинокли отлично можно было видеть неприятеля. Около получаса он простоял против Косы и опять вернулся к Толбухину маяку. Наш военный пароход («Владимир») выстрелил вдогонку, неприятель отвечал, но без причинения вреда. Обогнув Толбухин маяк, пароходы пошли по северному фарватеру и достигли высоты бывшей лаборатории. Сделав несколько выстрелов в тыл нашим укреплениям Косы, неприятель пошел далее к Кронштадту, где обменялся выстрелами с поручиком Шишковым. Очевидно, что это была только рекогносцировка. Пароходами командовал Сеймур. На северном фарватере неприятель вытащил одну нашу мину. При исследовании её, произошел взрыв, причем, как сделалось известным впоследствии из газет, Сеймур окривел. Все лето неприятель то приближался к Кронштадту, то удалялся от него. В сферу же нашего огня он никогда не заходил.

В книге полковника Мошнина указана одна чрезвычайно характерная подробность. Оказывается, что адмиралу Непиру из Кронштадта на русском катере ежедневно возили свежую пищу. Чем объясняется такая изысканная любезность — трудно объяснить.

Говоря о взаимной любезности, нельзя не упомянуть, что в июле 1856 г. Непир посетил Петербург. В Смольном институте «злейший враг России» вежливо кланялся и сладко улыбался. «Так обстоятельства меняют людей». Тот Непир, который в 1854 г. хладнокровно сжигал города и истреблял имущество мирных жителей, в 1856 г. дружелюбно прохаживался в стенах города, которого ему не довелось сжечь. В «Абоских Известиях», в корреспонденции из Гельсингфорса, озаглавленной «Редкий визит», было сообщено, что старый знакомый Чарльз Непир задумал посетить Финляндию. Храбрый адмирал, которому стоило много труда убедить своих сограждан в невозможности взятия два года тому назад Свеаборга и Кронштадта, с английской настойчивостью решил теперь так или иначе проникнуть в эти крепости. У Его Величества он испросил позволение осмотреть их и на этих днях ожидается в Гельсингфорс. Дальнейших сведений о сем визите в газете не имеется. Результаты же посещения Петербурга и Кронштадта изложены в книге «The history of the Baltic campaign» соч. Ирпа. — Петербург Непир признал «современным чудом», крепость перед ним — невиданной в свете, армию — великой, а флот таким, с которым Англии еще придется посчитаться.

Война была начата Россией, и Россия же оказалась к ней не подготовленной. Балтийское море одевалось в боевую броню, но медленно и далеко не надлежащего качества.

Для всех было ясно, что неприятель, обладая большим флотом, произведет диверсию в Балтийское море, будет угрожать столице, блокировать берега и запирать порты. Указывали, что этот флот в Англии и Франции снарядили не без труда и что он страдал значительными недостатками. Сэр Чарльз Непир — в собрании парламента — сказал впоследствии, что с ним отпустили всех мошенников, всех кабачных героев Лондона и что никогда еще не бывало во флоте столь отвратительных личностей. На многих судах едва были способны крепить паруса; матросы боялись лазить по реям и т. п. Киселев (в депеше 9 (21) мая 1854 г., № 42) из Брюсселя донес, что французский флот, предназначенный в Балтику, вышел в полном некомплекте; только 3 корабля были хорошо снаряжены; на остальных не хватало людей, принадлежностей, одежды... Но зато англичане во время переходов и на стоянках, в начале кампании, не теряли времени, стараясь восполнить свои недочеты: на кораблях люди обучались стрельбе, производились примерные тревоги, делались опыты и т. п.. Из наших писателей некоторые заявили, что русский флот ни по работам, ни по управлению судами не стоял ниже союзного; но особенное обаяние производили винтовые корабли и прежняя слава английского флота. И у русского флота были не одни хулители. Французский адмирал Jurien de la Gravière говорил: 30 лет тому назад (писано в 1870 г.) мысль содержать постоянно флот в готовности вызвала бы улыбку. После кампании, по окончании какого-либо случайного встретившегося дела, флот возвращали в гавань и экипажи увольнялись. Россия первая позволила себе роскошь держать постоянный флот. В 1854 г. она могла в начале неприязненных действий выставить флот из 42 кораблей: 29 в Балтийском и 13 в Черном море. Англия, по-видимому, решилась подражать этому грозному примеру. Английский адмирал Boroles писал в июне 1854 г.: «Читатели могут видеть, что наше положение совсем неудовлетворительно и что, без содействия Франции, мы не имеем флота для борьбы с Россией — ни в Черном море, ни в Балтийском море — и что в особенности мы должны избегать губительной ошибки относиться с презрением к своему противнику. Те, кто в прошлом году видели Балтийский флот из 28 линейных кораблей, кроме фрегатов и мелких судов, весьма высоко ставят их управление судами, дисциплину и действия артиллерии».

Весь Балтийский флот в 1850 г. состоял из 25-ти кораблей, 12-ти фрегатов, 7-ми пароходо-фрегатов, 51 легкого судна, 78-ми судов гребного флота, 15-ти портовых пароходов и 156-ти разных портовых судов. Сверх того запасных: 6 кораблей, 3 фрегата, 1 корвет. Строилось: 2 парохода-фрегата, 1 тендер. Всего, следовательно, в Балтике находилось 360 вымпелов.

В начале Крымской войны в составе Балтийского флота находилось 217 судов разных наименований и на них 3,374 орудия. Пароходов-фрегатов было 9 (3,430 сил) и малых пароходов 12 (722 силы), но на них орудий не имелось.

«У меня есть сто кораблей, — сказал когда-то Наполеон, — но флота я все-таки не имею». Это же самое мог повторить и Император Николай Павлович, так как суда наши совершенно не соответствовали своему назначению.

Мы запоздали усовершенствованиями, которыми уже пользовались иностранцы, а потому наш флот в действительности был гораздо слабее того, каким казался по своей численности и грозной наружной силе. На Западе переход к паровому двигателю начался уже в сороковых годах и этот двигатель произвел совершенный переворот в условиях военных действий на море. На России переход к новому двигателю отозвался особенно невыгодно, в виду её отсталости в заводском развитии.

Крымская война вообще показала, что парусные суда не могут иметь боевого значения на ряду с судами, обладавшими паровыми двигателями, и с этого времени дни парусного флота были сочтены. В каждой эволюционной эскадре Англии и Франции суда, приводимые в движение винтовым двигателем, составляли значительный процент; «у нас же не было ни одного винтового судна в плавании». Существовал штат (1826 г.), требовавший, чтобы на лицо в Балтийском флоте находилось 27 линейных кораблей. При определении числа судов Балтийского флота «морское ведомство основывало свое суждение», — так сказано во всеподданнейшем докладе, — «на прежнем штате, применяясь притом к нынешнему состоянию флотов соседственных держав. Это число судов будет с одной стороны без отягощения государству в рассуждении содержания, а с другой — и весьма достаточно, не токмо к обороне наших портов, но и для нападательных военных действий в случае надобности в оном».

Этому правилу следовали во все царствование Императора Николая I. По указанному расчету нужно было строить ежегодно по три новых корабля; но это было невозможно для морского министерства. Оно могло строить один корабль через год в Архангельске и один корабль через два года в Петербурге. Суда Балтийского флота в качественном отношении были весьма неудовлетворительны, парусные корабли и фрегаты были большей частью сосновые, из сырого леса, слабой постройки и весьма посредственного вооружения, так что при каждом учебном плавании по портам Финского залива многие из них подвергались разнообразным повреждениям.

В августе 1854 г. состоялся в Петербурге спуск «Орла», предназначенного быть винтовым пароходом, но, в виду войны, англичане завладели заказанной у них машиной.

Флигель-адъютант Н. А. Аркас, посланный непосредственно перед войной осмотреть наш флот, отозвался о нем крайне неблагоприятно. При пушечном учении, стрельбу надлежало открыть корвету «Полтава», который плавал уже 10 лет, и, как оказалось, кроме салютных выстрелов, он ни одного раза не стрелял из своих орудий ядрами. (Заявление флиг.-адъют. Н. А. Аркаса о том, что с корвета «Полтава» не было произведено ни одного выстрела из орудий ядрами является, кажется, ошибочным, так как по воспоминаниям другого очевидца, адмирала Д. И. Кузнецова, в 1853 году, после Высочайшего смотра и маневров, была произведена, в присутствии Государя, пальба на Кронштадтском рейде в щиты, расставленные для кораблей. Надо полагать, что в числе судов, находившихся на смотре, была и «Полтава», пользовавшаяся неизменным расположением Государя. «Орудие, — продолжает Аркас, — зарядили по всем правилам и при первом же выстреле орудие разорвало, причем было убито девять и ранено пять человек. Во время того же смотра, у другого орудия отпала дульная часть. У станков иных орудий клинья вылетали с такой силой, что грозили большой опасностью. Пришлось уменьшить заряды. На военно-морском совете в Кронштадте, состоявшемся в присутствии Государя на корабле «Петр I», адмиралы признали, что наша команда мало подготовлена к бою и вообще очень слаба по управлению парусами. Государь был очень рассержен таким ответом и резко сказал: «Разве флот для того существовал и содержался, чтобы в минуту, когда он действительно будет нужен, мне сказали бы, что флот не готов для дела». И тут же последовало Высочайшее повеление отправиться в море и практиковать команды. После этого плавания флот вернулся в Кронштадт «в ужасном виде: не было ни одного корабля, который не имел бы значительных повреждений в рангоуте и корпусе, а у некоторых судов были свернуты головы рулей и топы мачт, требующие их перемены». Ветер был значительный, но он далеко не достигал силы шторма. Все, конечно, было доложено Государю, который сказал: «Так вот какие они мореходы». Через три дня Государь сам отправился в Кронштадт и приказал всем поставить все паруса. «Крайне медленные работы по управлению парусами и хаос на всех кораблях, сопровождаемый необыкновенным шумом, был поразительный», — прибавляет Аркас.

Существовала тогда еще канонерская гребная флотилия. На нее также затрачивались не малые деньги. Для увеличения состава гребной флотилии, предназначенной для защиты Кронштадта и Финляндских шхер от Биоркезунда до Гельсингфорса, в дополнение к прежним канонерским лодкам, выстроено было вновь в Петербурге, по чертежу контр.-адм. Шанца, на вольной верфи, 64 лодки, под наблюдением вице-адм. Мелихова, к коим присоединилось 10 вновь построенных купцом Громовым лодок. Флиг.-адъют. Н. А. Аркасу также приказано было проверить в Кронштадте и в разных пунктах Финляндии состояние канонерок, путем производства соответственных смотров и маневров. Всюду Аркас убеждался в полной их непригодности: на гребле они оказывались очень тяжелыми, а при легком ветре маневрирование с ними было положительно невозможно. Кроме того, команды канонерских лодок состояли из недавно набранных ратников, мало знакомых с действием артиллерии и с греблей, а командиры, преимущественно молодые офицеры, не имели времени напрактиковаться в управлении лодками. «Лодки были, — пишет Аркас, — до некоторой степени полезны в прежние войны Петровских времен, когда корабли были парусные, зависевшие совершенно от ветра, и вообще плохие ходоки. Тогда, во время безветрия и штиля, действительно, канонерки на гребле подходили к кораблям и могли атаковать, даже абордировать их...; теперь же при паровых судах и винтовых кораблях такие лодки не имели смысла». Мнение Н. А. Аркаса вполне разделял Великий Князь Константин Николаевич. О виденном Аркас с полной откровенностью доложил Государю, который, поблагодарив и поцеловав его за откровенность, прибавил: «Будь всегда таким. Я люблю тех, кто говорит мне правду». Чтобы самому убедиться в непригодности канонерок, Государь назначил смотр в Кронштадте, в присутствии генерал-адъютанта Гейдена, по инициативе которого была создана эта канонерская флотилия. При незначительном ветре флотилия не могла двигаться. Давались сигналы и барабанами, и трубами, но приказания оставались неисполненными. Толку не могли добиться. Все смешалось и получился изумительный хаос. Несостоятельность канонерок была очевидна.

В Кронштадте отыскались еще галеры (или «коровы», как называли их солдаты) сохранившиеся, если не со времен Петра Великого, то Анны Иоанновны или Екатерины II. они представляли из себя нечто особенно неуклюжее. Гребцами были охотники. При легком ветерке галеры оказались совершенно беспомощными. В море их не рисковали пускать. Ими пользовались только для обучения команд гребле.

Финляндия, строго говоря, своего военного флота не имела. Существовал тогда, правда, Финский флотский экипаж (впервые сформированный в 1830 году), в составе 1,000 человек нижних чинов, набранных вербовкой, но о значении и состоянии этого малочисленного и малоизвестного экипажа можно судить по воспоминаниям адмирала Д. И. Кузнецова. Он пишет: «В 1844 г. командиром этого экипажа состоял капитан I ранга Нордман, который предложил Д. И. Кузнецову командовать фрегатом сего экипажа «Мельпоменой». Кузнецов согласился. 13-го февраля 1845 г. он выехал из Ревеля в Гельсингфорс. Нижние чины фрегата — ни слова по-русски, а я ни слова по-фински и шведски». Офицеры все говорили по-русски и наверху все командные слова произносились по-русски. Кампания «Мельпомены» на этот раз совершена была в составе третьей дивизии. «Команда «Мельпомены» хороша и офицеры знающие», — прибавляет Дмитрий Иванович Кузнецов. В 1847 г. «наши финские экипажи — корабль и фрегат — поступили в состав эскадры, назначенной в крейсерство в Немецкое море, под флагом вице-адмирала И. П. Епанчина. «Лейпциг» и «Мельпомена» на 13 году службы показывали уже признаки гнилости; «но мы просились и были назначены». В Немецком море пробыли около 60 дней, но цынги среди финнов не было и «не мудрено: финны еще на берегу просолены». В 1848 г. «Мельпомену» назначили на брандвахту в Свеаборг. Начальник 3 дивизии Епанчин 2-й, по приезде в Свеаборг, объявил мне одному очень туманное приказание, что, в случае политических беспокойств в Гельсингфорсе, я должен буду действовать своей артиллерией по финнам. Тогда было тревожное состояние по всей Европе, но в Гельсингфорсе было спокойно, как и во всей Финляндии».

28-го декабря 1853 г. состоялось Высочайшее повеление о вербовке солдат, в количестве 500 человек, для 2-го Финского морского экипажа. Окончательным сроком сформирования его был назначен 1855 г. Вследствие стеснения неприятелем морской торговли Финляндии, много моряков оставалось без занятий и потому сформирование этого ополчения явилось довольно кстати. Вновь набранным матросам пришлось служить на канонерских лодках[18].

Во время войны Финляндия выставила 40 канонерских лодок. В январе 1854 г. Великий Князь Константин Николаевич уведомил ген. Рокасовского о том, чтобы в Финляндии было выстроено 40 лодок, для чего из финляндской казны надлежало отпустить заимообразно нужную сумму, а государственному казначейству вменялось в обязанность возвратить ее в течении года. Но уже в феврале того же года местный сенат просил Государя Императора от имени Финляндии дозволить отнести все расходы по сооружению канонерских лодок на финляндские суммы. По прочтении сего адреса, Его Величество соизволил объявить, что «всегда был уверен в преданности и благородных побуждениях любезных Его финляндских верноподданных, но при всем том с душевным удовольствием увидел в этом отголоске народа новый знак тех же чувств и побуждений». Предложение сената было принято и «за сей верноподданный поступок» объявлена «совершенная Монаршая признательность».

Начиная с февраля, на Абоской верфи, где строилось 15 казенных шлюпок, проявлялась кипучая деятельность. 400 рабочих были заняты экстренным судостроением. Другие лодки изготовлялись в Гельсингфорсе и Бьернеборге. Наблюдал за постройкой контр-адмирал Шанц.

14-го мая 1854 г. капитан-лейтенант князь Голицын донес Великому Князю Константину Николаевичу, что 40 канонерских лодок были готовы и вооружены (24-фунтовой пушкой или единорогом), и что постройка лодок произведена прочно. Далее он же сообщал, что военные матросы набирались весьма успешно. В течение трех недель в Або, Бьернеборге и Ништадте собрали до 1,200 чел. Народ здоровый, и на ²/₃ из матросов.

«Военные матросы» набирались успешно, но наем в Финляндии гребцов для восточного отряда канонерской флотилии происходил столь медленно и неуспешно, что Государь Император повелел капитану I ранга Нордману отправить эту флотилию из Петербурга в Финляндию с гребцами из русских охотников. Расходы на этих гребцов приказано отнести на суммы Империи. Наем гребцов в Финляндии тем не менее продолжался и им имели в виду пополнить убыль русских и, в случае надобности, усилить флотилию.

Из переписки, сохранившейся после контр-адм. Б. А. Глазенапа, видно, что ген. Рокасовский предвидел неуспех найма финляндцев. Кроме того, он основательно держался того мнения, что если большинство чинов каждой лодки составится из финнов, то флотилия не принесет ожидаемой пользы по той естественной причине, что люди, «не понимая своего непосредственного начальника, лишены будут его морального влияния и не будут, следовательно, иметь к нему того доверия, какое необходимо для усердного и успешного действия».

В начале мая (1854 г.) шхерная гребная флотилия, состоявшая из 32 канонерских лодок и других судов, пришла из Петербурга в Роченсальм. Бородатые её ополченцы сохранили свою народную одежду, а шапка их была украшена крестом и якорем.

[18] Тотчас по окончании войны второй экипаж расформировали, а состав первого уменьшили до 400 чел. В 1862 г. его преобразовали в Финский кадровый флотский экипаж, а в 1880 году совершенно закрыли.