Война на Финском побережье 1854-1855 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Все это, вместе взятое, показывает, что наша дипломатия не находилась в то время на высоте своего призвания. Во главе министерства иностранных дел стоял «наш Меттерних» граф Нессельроде, который, хотя отличался умом и ловкостью, но по душе не был русским[4]. Барон Бруннов, сыгравший такую печальную роль накануне Восточной войны, был немец по роду и воспитанию. Родился в Дрездене. Чтобы не перебирать других поименно, достаточно отметить, что в 1854 г. 81% наших дипломатических должностей был доверен иностранцам. И этим-то лицам, нередко не знавшим русского языка и России вовсе не понимавшим и не любившим нашего народа, надлежало отстаивать самые жизненные интересы Империи. Их преклонение перед теми дворами, при которых они состояли аккредитованными, иногда заходило столь далеко, что возбуждало иронические отзывы самых иностранных монархов. «Барон Бруннов, — писал, например, принц Альберт (Стокмару), — проливает обильные слезы главным образом потому, что его не оставили послом в Лондоне». Виктория сообщила королю бельгийскому, «что Бруннов был так возбужден нервно, так «ému», что с трудом мог говорить.

Неудачно было так же, как мы уже упоминали, и избрание кн. А. С. Меншикова для исполнения дипломатического поручения. Он своим вызывающим поведением в Константинополе «дал сильный толчок лавине, разрушившей в своем стремительном падении последние устои международного мира». Он оказался и слабым, и непоследовательным. Ко всему этому приходится добавить, что в восточном вопросе наша политика не обходилась без значительных колебаний. Было время, когда мы обнажили оружие даже в защиту Турции (в 1833 году, в период восстания против султана, египетского паши, Магомет-Али).

Что касается лично Императора Николая Павловича, то несомненно, что в его действиях всегда было много рыцарства, много возвышенного и благородного чувства; искренность и правдивость дышали в его словах. В 1852 г. князь Эмилий Витгенштейн писал своему отцу: «Это идеал монарха, каких в настоящее время более не существует; это тип всего справедливого, рыцарского, благородного и энергичного. Видеть его вблизи — честь и счастье, которое никто не может оценить более меня, так как я видел вблизи большую часть монархов. «Мне не нужно протоколов или договоров, общее согласие достаточно между честными людьми», сказал Император Сеймуру. «Что касается до Моего мнения, то я всегда выскажу его прямо», — объявил однажды Император французскому посланнику барону Бургоэну. Все знали, что это не пустые слова. Благородную черту Его характера вынуждены признать все историки, даже те, в сочинениях которых (как, например, Альфреда Рамбо, шведских писателей и друг.) сквозит против Него недовольство. Николай I горячо любил мир и думал даже о сокращении Своей армии, но в политике Он смотрел на Европу, как на одно политическое здание, каждый камень которого, отторгнутый из его стены, мог повлечь за собой её разрушение, да кроме того, «политика законности священного союза была Его религией», как выразился Бунзен. Начиная с 1848 года, Императора окружал ореол рыцарского третейского судьи Европы. Перед Восточной же войной доверие к нему сильно пошатнулось.

Отношения Императора Николая I к Австрии особенно поразили кн. Бисмарка и он в своих «мемуарах» отводит особое место «австрофильству» Государя. «Вряд ли можно, — писал Бисмарк, — встретить еще один пример монарха великой державы, который оказал бы соседу такие же услуги, как Император Николай I австрийской империи. Он выслал 150,000 чел. для усмирения Венгрии, восстановил власть, не требуя выгод или вознаграждения, не упомянув даже о спорных вопросах на востоке и в Польше». В выводе Бисмарк называет Императора Николая I «преувеличенно рыцарским самодержцем, идеальной натурой». Причину такого любезного отношения Государя к Австрии Бисмарк объяснял тем, что Николай Павлович смотрел на Франца-Иосифа, как на Своего преемника по охранению консервативных принципов. «Вы должны знать, — сказал Император Николай I сэру Гамильтону Сеймуру, — что, когда Я говорю о России, Я имею всегда в виду и Австрию», — до такой степени Монарх России связывал тогда свои интересы с австрийскими.

Европа, к несчастью, заподозрила венценосного правителя России в завоевательных стремлениях несмотря на то, что Он неоднократно заявлял о полном Своем нежелании следовать в этом направлении политике Екатерины II и честным словом Своим заверял, что не ищет завоеваний. «Я не наследовал видений и фантазий Екатерины, Моя империя обширна, во всех отношениях счастливо расположена и было бы неблагоразумно желать большего. Опасность для России заключается именно в её обширности. Гордость Николая Павловича заключалась в ином.

«Нам добро, никому зло», — подписал Император на всеподданнейшем отчете, представленном гр. Нессельроде, по случаю 25-ти-летия Его царствования. Этот отчет подвел итоги нашей политике за четверть века, предшествовавшего Крымской войне, поэтому необходимо извлечь из него наиболее существенные указания.

«Первым политическим шагом Вашего Величества руководили религия и человеколюбие... Греции был обеспечен независимый образ правления... После переворотов 1830 г. Ваше Величество сделались в глазах всего мира представителем монархической идеи, поддержкой принципов порядка и беспристрастным защитником европейского равновесия. Но эта благородная роль требовала постоянно напряженных усилий и непрестанной борьбы... Могучая длань Вашего Величества давала себя чувствовать везде, где колебались престолы и где общество, потрясенное в своих основах, склоняло главу под гнетом пагубных учений». Затем гр. Нессельроде указывал на то, что одной из задач Государя было ослабить, по мере возможности, союз, возникший между июльской монархией во Франции и либеральной Англией. Впоследствии России удалось достичь этого и Нессельроде придает сему обстоятельству особое значение. Мюнхенгрецкий и Теплицкий договоры служили оплотом против постоянно возраставших волн демократии и дали возможность подавить польское восстание в Кракове, Галиции и Познани.

Особое же внимание было обращено Его Величеством на вопросы, касавшиеся Турецкой империи. Она была близка к падению и нужно было поэтому обеспечить России свободу действий в будущем. Государь поддерживал неприкосновенность Турции и два раза она была спасена Его вмешательством.

Революционное пламя продолжало тлеть под пеплом. В 1848 г. Государю, как блюстителю порядка, успокоителю и умиротворителю, пришлось выступить с особой силой. Революционная анархия поражалась везде, где ей можно было нанести удар. восстание в Валахии было подавлено. Ограждена была неприкосновенность обеих Сицилий от посягательств Великобритании. В Ютландии власть была поддержана от посягательств на нее немецкой демократии. Австрии была предоставлена возможность завоевать обратно Ломбардо-Венецианское королевство. Роль охранителя и умиротворителя «возложена, Государь, на Вас событиями и Провидением», — писал гр. Нессельроде. «Две великие державы Германии прибегали к третейскому суду Вашего Величества». «Поэтому, осмелюсь повторить, положение России и её Монарха никогда еще, с самого 1814 г., не было более славно и могущественно». Таков в главных своих чертах всеподданнейший доклад слуги Его Величества, состарившегося на службе своему отечеству и «своим Государям», как писал гр. Нессельроде.

Рассмотренные нами события вполне подтверждают основные положения доклада.

«Наша умеренность», — сказал однажды Император, — зажмет рты всем нашим клеветникам, а нас самих мирит с нашей совестью». Но и это справедливое ожидание не оправдалось. Запад ненавидел Россию. В либеральной и революционной Европе распространено было воззрение, что Россия является постоянным препятствием прогресса. Царь же, пресекая революции, законно желал ограждения своих польских земель от увлечения общим течением Запада. Если к этому прибавить, что огромное большинство населения Запада вовсе не имело о ней никакого понятия, то легко объяснить ту озлобленность, которая с особой силой сказалась к ней непосредственно перед Крымской войной. «Не могу пересказать вам, как грустно русским в нынешнюю минуту заграницей», — писала 12-го апреля 1854 г. А. Смирнова из Дрездена Погодину. В гостиницах, на торжищах... лишь слышишь одно ругательство, зависть, ненависть к России. Не говорю уже о газетах... всякий лист придает пуд желчи. Настает трудное время России, как кажется, и всему миру. Ликвидация будет, кажется, в огромном размере...». Читавшие газеты того времени, свидетельствуют также о полной изолированности России, которую «буквально изгоняли из Европы». Безыменные французские брошюры делили карту Европы, отнимая у нас Финляндию, Польшу, Крым и Кавказ. Члены английской палаты лордов громко говорили о необходимости прогнать нас не только за Двину, но и за Урал. В немецкой брошюре «Почему мы должны наблюдать нейтралитет» заявлялось, что Балтийская экспедиция предпринята была с чисто истребительной целью...

При указанных условиях Императору Николаю I пришлось решать политическую дилемму. С одной стороны, Он хотел сохранить собственную самостоятельность, а с другой — удовлетворить требования Запада, т. е. «одной рукой Он отстранял Европу от востока, а другой призывал ее на соглашение». Сам Он отказывался от наследства «больного человека», но в то же время решил не допустить перехода его в руки других государств. Стратфорт-Редклиф сказал нашему посланнику в Константинополе (Озерову), что «слишком тесная дружба между Россией и Турцией возбудит столько же подозрений в Европе, сколько и разрыв, который поведет за собой войну». Кроме того, как было согласовать постановления мусульманства с требованиями христиан? Получалось, таким образом, нечто совершенно непримиримое. «Отстаивая сохранение Турции, Европа имела в виду ограждение её именно против России». Покорить же Европу своей воле России более нельзя было.

Все, следовательно, роковым образом вело к войне. Восточный вопрос был поднят. Европейские государства вмешались в дело России с Турцией и при этом каждая из западных держав преследовала исключительно только свои собственные интересы, которые являлись совершенно противоположными интересам России[5]. Согласовать русские и западноевропейские интересы и требования не представлялось никакой возможности. Предоставить Западу решить дело по своему усмотрению также нельзя было. Выходило так: как бы ни действовать, против ли Турции или против Запада, мы неизбежно сталкивались с Европой в Константинополе. Получилось железное кольцо, из которого не было выхода; все было затянуто мертвой петлей! Веллингтон сказал когда-то, что легко было бы решить восточный вопрос, если бы был не один, а два Константинополя. Но в данном случае, восточная дилемма не приводилась к благополучному концу даже и этим остроумным решением. «Все окончится благополучно, если все будут действовать добросовестно», сказал Император Николай Павлович Кастельбажаку. Но в том-то и дело, что о добросовестном решении восточного вопроса никто тогда, кроме Державного правителя России, и не думал.

ФРАНЦИЯ.

Наполеон III мечтал о том, как бы вырвать нравственную гегемонию над Европой из рук Русского Царя, как бы убавить «чрезмерное честолюбие» у этого Короля Королей, уничтожить трактат 20-го ноября 1815 г., которым потомство Наполеона I навеки устранялось от французского престола, как бы возвратить Франции её «естественные границы» и как бы сделаться властелином судеб мира. По словам французского историка, Наполеон III тем не менее «думал гораздо больше о себе, чем о Франции; вовлекая страну в грандиозную войну с Россией, он руководился больше всего своим личным честолюбием».

На французский трон Наполеон взошел по трупам, которыми были покрыты бульвары Парижа. О начале его царствования Франция была извещена «ураганом пуль и картечи». Тем не менее он, не стесняясь возвестил народу, что «Империя — это мир»[6]. Но так как корона шаталась на его голове, а власть, вчера родившаяся и не имевшая корней в стране, конечно, не могла рассчитывать на завтрашний день, то пришлось сейчас же подумать о средствах укрепления этой власти. Наполеон желал царствовать, а для этого нужно было прежде всего удовлетворить национальное самолюбие французов и доставить великой нации волнение битв, славу оружия, владычество в Европе. «Правительство, запрещающее нам удовлетворять наши страсти на трибуне, — сказал Тьер (в разговоре с Сеньором), — должно дать им полный простор на поле сражения. Затруднение будет заключаться не в том, чтобы затеять войну, а в том, чтобы избежать ее». То же самое блестяще предсказал и гр. Нессельроде в начале 1853 года. «Наполеону, — писал он барону Бруннову, — нужна война во что бы-то ни стало, и он ее непременно вызовет». Гр. Нессельроде пошел далее и показал, что наиболее выгодно Наполеону вызвать войну с Россией, так как эта война не потребует всех сил Франции и не коснется её границ. Русский флот легко уничтожить, города по Черному морю можно сжечь, бунтовщикам на Кавказе полезно подать подкрепление. Жертв на все это много не потребуется, а шуму и славы будет достаточно. Вскоре, по его воцарении, из Парижа пошли происки во все стороны. По свету пускалась всякая ложь. Казенным барометром являлась газета «Монитер». Она, конечно, показывала хорошую погоду, хотя воздух давно уже был наполнен электричеством[7] и пахло даже порохом; за туманом её лжи, определенно вырисовывалась фигура истинного «поджигателя» ...

Известно затем, что Император Николай I не согласился признать наследственности титула «Наполеон III», т. е. династической цифры и, кроме того, отказался считать его равным Себе и потому называл его в Своих письмах «Sire et bon ami», a не «Sire et bon frère», как принято между монархами[8]. Письмо Николая Павловича показалось императрице Евгении не только холодным и суровым, но личной обидой и это она успела внушить своему коронованному супругу. Заслуживает внимания маленькая подробность. В 1830 и 1848 гг., когда прусский король думал о демонстрации французской империи, то Император Николай I писал ему: «Необходимо щадить щекотливость французов. Не следует (поэтому) делать военных демонстраций и затевать ссоры из-за титула». А теперь несоблюдение общепринятой формы письма дало Наполеону повод к войне, которая положила конец преобладающей роли России в Европе.

Радуясь тайно возникшему недоразумению, Наполеон официально искусно прикрывался миролюбием. Перед окончательным разрывом, он обратился к Государю собственноручным письмом, взывая к примирению и мудрости. Чтобы все знали о его благих стремлениях, письмо было обнародовано в газетах Франции.

К театральным позам он прибегал при каждом удобном случае. Историк Грегуар говорит, что Наполеон, не без расчета на эффект, рисовался своим великодушием во время парижского конгресса. «Показав свою силу на войне, он хотел показать свою умеренность после победы». Другой пример. Когда войска возвращались из Крыма в Париж, то придумано было образовать авангард из батальона раненых и изувеченных воинов, которых сопровождал священник.

Говоря об отношении России к Франции накануне Крымской войны, нельзя не упомянуть о воззрениях М. Погодина. Заслуживает внимания то упорство, с которым Погодин, начиная с 1842 г., пропагандировал союз с Францией[9]. «Франция, — писал он, — естественная, верная, полезная союзница России; в союзе с Францией, Россия может управлять Европой... Главное в политике — польза, а союз с Францией полезен для России». Даже в эпоху Крымской войны Погодин остался убежденным сторонником франко-русского союза. Непрочность французского правительства он не считал препятствием для этого союза, так как «у французов внешняя политика не зависит никогда от образа правления». Погодин находил тогда, что из всех наших врагов, с Францией легче всего примириться. При Императоре Николае I твердить подобные мысли было бесполезно. Наполеон III выражал (нашему послу, гр. Киселеву) свое восторженное отношение к личности русского монарха, но ничто не помогало. После кончины Николая Павловича, Погодин опять выступил со своим проектом. По мнению нашего историка, Наполеону не надо было ни Севастополя, ни Бессарабии. Владений в Азии Франция не имеет, по Дунаю суда французские не плавают, и до славян нет никакого дела французам... Пламенная фантазия московского патриота рисовала ему в будущем следующую картину: «Русские великие князья на престолах Богемии, Моравии, Венгрии, Хорватии, Словении, Далмации, Сербии, Болгарии, Греции, Молдавии, Валахии, а Петербург — в Константинополе». Были и среди французов такие, которые смотрели на дело почти также, как Погодин. В журнале маршала Кастеллана, от 19-го декабря 1855 года, находим следующую знаменательную отметку: «Между французами и русскими нет никакой ненависти; и те и другие говорят, что они друг друга уважают и дерутся лишь потому, что должны исполнять долг. Позднее, между Францией и Россией будет союз».

АНГЛИЯ.

Внешней политикой Англии в рассматриваемое время заведовали Джон Россель и лорд Пальмерстон. Последний, заметив несогласие, возникшее между Парижем и Петербургом, поспешил, во 1-х, поздравить Людовика-Наполеона с восшествием на престол, а, во 2-х, протянул ему руку помощи в начатой борьбе. Пальмерстон — давнишний враг России. Пары недовольства и злобы он стал разводить уже в тридцатых годах, но тогда ему не удалось составить против нас сильной коалиции, а до единоборства Англия, как известно, не охотница. В Наполеоне III лорд Пальмерстон усмотрел весьма подходящего союзника и потому с удвоенной силой принялся за старую интригу, надеясь в то же время достичь популярности и прослыть великим человеком. Этот лорд, с «путанной головой» и высокомерным характером, не останавливался ни перед какими средствами для достижения намеченной цели.

Он давно и систематически возбуждал против России общественное мнение и, наконец, достиг того, что английские государственные люди боялись встать на защиту русского дела, так как такое заступничество знаменовало собой в глазах населения или бездарность, или слабость характера. Пальмерстон был весьма последователен в достижении желаемой цели. Заметив, например, что лорд Дюрэм, состоявший при нашем дворе, подпал под обаяние личности Императора Николая I, он отозвал этого посланника из Петербурга. Нечего и говорить о том, что в борьбе сэра Стратфорта Каннинга (как английский пэр, он имел звание лорда Редклифа) с князем А. Меншиковым в Константинополе, Пальмерстон являлся главным вдохновителем первого. Не подлежит, поэтому, сомнению, что на совести Англии осталось подстрекательство турок к войне. Не малую роль сыграли тут и личные враждебные чувства лорда Стратфорта-Редклифа. Он сделался главным советником Турции и в Германии его недаром с озлоблением называли «Константинопольским султаном». «Если бы англичане и французы не вмешались так бессовестно и с такой злостью в наши дела с турками, — читаем в письме князя М. С. Воронцова, — то султан, конечно бы, помирился. У Пальмерстона был великий талант «все перепутывать и все смешивать». «Бойтесь лорда Пальмерстона, — сказал король прусский Фридрих-Вильгельм уже в 1839 г. — это человек недоброжелательный». Англия, руководимая Пальмерстоном, вела себя столь бесцеремонно, что граф Нессельроде признал систему, принятую английским кабинетом, беспримерной и неслыханной в летописях истории. И не один граф Нессельроде. Известный наш поэт В. А. Жуковский аттестовал Пальмерстона «злым гением нашего времени», человеком «с капризной волей» и чуждым «всякого уважения к высшей правде». «На беду нашего века», — продолжает Жуковский, — «и к бесчестью английского народа, рулем её корабля управляет рука, недостойная такой чести и власти... Англия, при всем своем народном величии, не иное что, как всемирный корсар, сообщник сперва потаенный всех мелких разбойников, губящих явно и тайно в других народах порядок общественный, а теперь и явный разбойник, провозглашающий, как последний результат христианской цивилизации, право сильного и без стыда поднимающий красное знамя коммунизма... С кем из возмутителей не дружилась Англия? Какой мятежник не был признан союзником её правителя». Эта характеристика была сделана в 1849 году, т. е. за четыре года до войны, когда русский писатель имел возможность отнестись к событиям спокойно и рассудительно.

Император Николай I хотел думать, что королева Виктория, по крайней мере, уважала Его и сочувствовала Его воззрениям. Из сочинений Мартина (Th. Martin), пользовавшегося письмами и дневником королевы, становится, однако, очевидным, что супруг её, принц Альберт, был одним из самых деятельных противников России. Он же, как известно, руководил королевой, очень усердно корреспондировал со всеми европейскими дворами и, наконец, ему приписывается мысль об избрании Крыма местом высадки союзных войск. Принц Альберт понимал, что Россию нельзя завоевать, но надеялся, что от неё могут отпасть западные области. В этом отношении он, в известной мере, сходился с Наполеоном, который обдумывал план поднятия народного восстания на Кавказе, в Финляндии и в Польше.

Свое вмешательство в русско-турецкие дела Англия прикрывала звонкими заявлениями о необходимости сохранения целости и неприкосновенности Турции для успехов цивилизации и общего благосостояния Европы! Эти заявления исполнены были такой лжи, что некоторые честные англичане тогда же усмотрели необходимость их разоблачения. «Наша любовь к просвещению в то время, когда подчиняем греков и христиан туркам, постыдна, — говорил Брайт, — и жертвы, приносимые нами во имя свободы, в то время как мы исполняем приказания императора французов, уничтожавшего свободную конституцию и рассеявшего военной силой национальное собрание, — суть лицемерие».

Истинную причину особенной заботливости англичан о неприкосновенности Турции легко понять. Англия ревнива на море. В данном случае ее тревожили морская сила России, её торговля и естественное стремление войти в ближайшие сношения с Малой Азией. Кроме того, Англия не хотела допустить, чтобы русские стали хозяевами Черного моря и не превратили его в «un lac russe» Война для Англии сводилась, таким образом, как всегда, к вопросу о торговом балансе, о новых рынках. Но прежде всего, она направлена была теперь против возможного расцвета русского флота. Русский флот давно уже являлся бельмом на глазу Джона Буля.

После Восточной войны английские дипломаты пытались убедить свет, что Великобритания была вовлечена в борьбу помимо её желания. По поводу одного подобного уверения, граф П. Д. Киселев напомнил англичанину о речи лорда Кларендона, произнесенной в палате общин 24-го февраля 1854 г. «Война против Царя не приведет ни к чему, если оставят в целости когти Его; Он будет делать ими захваты и впредь. Надо заставить Его возместить с избытком и 100.000,000, и потоки крови, которыми пожертвует Европа в борьбе с Ним; заплатить же все это Он должен не деньгами, а возвратом всех захваченных территорий, захватов, угрожающих спокойствию соседних держав. Европа до тех пор не будет покойна, пока притязания петербургского кабинета в Австрии, Пруссии, Швеции, Дании и Турции не будут устранены; без этого, во всех этих государствах никакая либеральная политика невозможна. Поэтому необходимо, раз навсегда, собрать все силы и без всяких дурных помыслов, без всяких честолюбивых видов, отбросить русское государство в пределы, которые ему предназначены природой и историей».

Точка зрения графа Киселева в данном случае вполне совпадала с воззрением нашего правительства, признававшего, что «Англия есть и остается нашим действительным и непреклонным врагом».

ПРУССИЯ.

На отношение к нам Пруссии в эпоху Крымской войны установился вообще неверный взгляд благодаря тому, что берлинскому двору удалось тогда значительно замаскировать свои действительные симпатии к Западу. Император Николай I скончался, не подозревая её действительных стремлений и измены и потому на смертном одре просил благодарить короля за то, что «он всегда оставался прежним по отношению к России».

[4] Князь Мещерский. «Мои воспоминания», т. I, стр. 43. Для характеристики вице-канцлера, гр. Нессельроде, интересна следующая маленькая выписка из письма известного поэта Ф. И. Тютчева: «Мальцев вообразил на-днях, будто ему позволено будет сказать (в какой-то невинной статейке, «Journal de St.-Pétersburg»), что англичане на наших берегах ведут войну, как морские разбойники, и что же! канцлер вычеркнул ему это выражение, как слишком оскорбительное. Вот они, те люди, — восклицает Тютчев, — что управляют судьбами России среди самого грозного перелома, когда-либо потрясавшего мир!». («Русский архив», 1899 г., т. III, стр. 510). К этому прибавим, что так как Нессельроде был немец и лютеранин, то император, полагая, что он в вопросе о Св. местах не поймет его мысли и чувства, считал этот вопрос делом своей совести.

[5] С 1774 г. Турция находилась как бы под нашим протекторатом и до 1839 г. мы не давали иностранным державам вмешиваться в турецкие дела.

[6] Все его царствование полно было войн: 1853 — 1856 — с Россией, 1859 — с Австрией, 1870 — с Пруссией.

[7] Войной на востоке Наполеон хотел утвердить свою новую династью и доставить ей известный престиж либерализма (Грегуар, т. III, стр. 485).

[8] К Наполеону отнеслись в Петербурге, как к шляпе, временно занявшей место законной короны, — как выразился Тувенель («Рус. Вести.», 1892 г., январь, стр. 295).

[9] Союз с Францией поддерживал и французский представитель Кастельбажак. За это он поплатился своей дипломатической карьерой. Император Николай I очень любил Кастельбажака. Когда, после разрыва. Кастельбажаку надлежало покинуть Петербург, Рыцарь-Монарх пожаловал ему орден св. Андрея Первозванного. Так готовился воевать Повелитель России («Рус. Стар.» 1903, июль, 231).