Война на Финском побережье 1854-1855 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

II. НАЧАЛО БАЛТИЙСКОЙ КАМПАНИИ 1854 ГОДА.

Высочайшим манифестом от 9-го (21-го) февраля 1854 г. было доведено до всеобщего сведения о несогласии России с Англией и Францией. Обе западные державы, как сказано было в манифесте, без предварительного объявления войны ввели свои флоты в Черное море... После столь неслыханного между просвещенными государствами образа действия, Государь Император отозвал свои посольства.

В первых числах марта (н. ст.) 1854 г. английский флот, назначенный в Балтийское море, снялся с якоря. Кому принадлежит мысль об этой диверсии в Балтийское море — нам неизвестно; но уже в феврале 1854 г. представитель Пруссии при великобританском дворе Бунзен передал совету английских министров предложение своего правительства, чтобы союзный флот вступил в Балтийское море ранее 20-го марта (1-го апреля). Перед выходом флота из Портсмута, королева произвела ему смотр, а затем проводила его на некоторое расстояние в море. Флаг адмирала Непира был поднят на корабле «Веллингтон» — лучшем украшении английского флота. Вся эта морская сила двинулась тремя дивизиями под начальством адмиралов Карри, Чадса и Плюмриджа. В Копенгагене король отказался принять Непира под предлогом болезни. 15-го (27-го марта) война была объявлена нам Англией и Францией официально.

Куда предполагал направиться Непир и что предпринять, не было с достоверностью известно русским. Знали только, что по входе в Балтийское море, он долго совещался с двумя инженерными офицерами, которые давали ему объяснения об укреплении Аландских островов.

Английский флот, войдя в Балтийское море, провел весь март в датских водах, а два месяца спустя появились французские суда. В начале апреля была объявлена блокада этого моря.

Под начальством вице-адмирала Непира находилось 49 судов, вместимостью в 85,454 тонн, 22,000 чел. морского экипажа и 2,344 орудия. Эскадра французов, бывшая под командой вице-адмирала Парсеваль-Дешена, состояла из 31-го парусного судна с 1,308 орудий и 8,300 чел..

Адмирал Карри со своими судами держался сперва около Риги и Ревеля, Плюмридж — около острова Наргена, перейдя затем в Ботнический залив, а Чадс крейсировал у берегов Курляндии[15]. В апреле Непир входил уже в Финский залив; но лед помешал подойти к Гельсингфорсу и Ревелю. В первых числах июня вся балтийская неприятельская эскадра сосредоточилась в Барезунде и отсюда Непир повел ее двумя колоннами к острову Сескару; 14-го июня суда его показались под Кронштадтом. 16-го числа была произведена рекогносцировка крепости, защищавшей столицу, а 20-го июня все суда вновь стянулись к Сескару. Склад угля и провизии находился сперва на острове Готланде, а затем базой неприятельского флота избран был остров Нарген.

В половине июля французская эскадра усилилась десантом в 12,800 чел. Таким образом в Балтийском море против нас сосредоточилась грозная сила, состоявшая из 80 судов, 3,652 орудий и 43,100 человек войска. Перед отправкой десанта из Франции, Наполеон сделал смотр войскам в Булони и объявил им, что они назначены в Балтийское море, куда будут перевезены на английских кораблях. «Факт единственный в истории», — прибавил он, — «доказывающий тесный союз двух великих народов и твердую решимость правительств не отступать ни перед какой жертвой, когда вопрос идет о том, чтобы защищать право более слабого, свободу Европы и национальную честь».

Кампания 1854 года открылась на Западе вообще громкими словами и трескучими циркулярами, которые заменились затем пушечными выстрелами. «Пусть не спрашивают нас, ради чего отправляетесь вы в Константинополь? Мы отправляемся туда с Англией, чтобы отстоять дело султана и в то же время оградить права христиан..., чтобы защищать свободу морей... Мы отправляемся туда со всеми теми, кто желает торжества права, справедливости и цивилизации». Так говорил Наполеон 2-го марта 1854 года членам законодательного корпуса.

Английское министерство положительно и торжественно объявило, что торговля и выгоды частных людей будут, насколько возможно, пощажены войной, что Англия и августейший друг её приняли меры к обеспечению частного достояния; что, наконец, все ядра и все бомбы будут исключительно направлены против великого виновника бед, т. е. против русского правительства с единственной целью громить его крепости, арсеналы и прочее имущество. В газетах Великобритании, кроме того, было напечатано, что в течение четырех месяцев со дня объявления войны торговые суда могут свободно возвращаться домой. Так было на бумаге; а на деле английский адмирал отдал тайный приказ забирать немедленно всех без разбора; даже лодки бедных рыбаков не были пощажены «пиратами». 18-го апреля 1854 года у них на одном корабле было уже 12 чел. русских пленных. 28-го апреля министерство иностранных дел сообщило финляндскому генерал-губернатору, что наш генеральный консул в Копенгагене доставил список шкиперов и матросов, захваченных англичанами в Балтийском море на финляндских торговых судах и освобожденных ими, под условием ручательства нашего посланника при датском дворе в том, что люди эти не будут употреблены против Англии иначе, как по обмене их на равное число великобританских военнопленных. Тайный советник барон Унгерн-Штернберг дал, конечно, соответствующую росписку и все задержанные матросы, — а их по спискам значилось уже около 180 человек, — были через Мальм и Стокгольм отправлены на родину. 8-го мая из Копенгагена сообщалось, что до 50-ти финских и русских купеческих судов было захвачено английскими крейсерами. Абоский губернатор Кронштедт 7-го (19-го июня) 1854 г. доносил, что с купеческого судна был взят англичанами подштурман (Турман) и отвезен в Лондон, где его плохо содержали на особом судне; он рассказал, что англичане понуждали финляндцев подписать обещание не служить против Англии и не вступать на купеческие суда, отправлявшиеся в Австралию.

Стремление к легкой добыче довело мировых мореплавателей до того, что они употребляли даже чужие флаги — русский и нейтральных государств, — чтобы вернее заманить жертву»). В апреле финляндская шхуна «Альма» встретила близ Дагерорта два паровые фрегата, из которых один, приближаясь к шхуне, поднял русский военный флаг. Фрегат спустил затем на море шлюпку и заменил русский флаг английским. Шхуна отделалась на этот раз лишь одним осмотром.

Забота об участи своего торгового флота естественно сказалась на страницах периодической печати Финляндии, непосредственно за появлением неприятеля в Балтийском море. Будущность грозила флоту всякого рода опасениями, но надежд не сулила. Половина, если не три-четверти финского торгового флота находилась в чужих водах, зависящих притом от англичан. Печать рекомендовала поэтому судохозяевам и шкиперам или поспешить возвращением домой, или натурализовать свои суда в приморских городах, чтобы успеть прикрыть их нейтральным флагом, или же, наконец, совершенно продать их. По примерному подсчету «Абоских Известий» (Abo Underrattelser), Финляндия должна была потерять вследствие этого, уже в начале войны, 37 судов, вместимостью в 5,650 ластов.

Русское правительство не последовало примеру Англии, а, напротив, выказало свою особую деликатность и предупредительность, по отношению к торговым интересам иностранцев. От нашего министра финансов объявлено было, что коммерческим судам Англии и Франции, находившимся в наших гаванях, предоставлялся шестинедельный срок, считая с 25-го апреля, для нагрузки и беспрепятственного отплытия в чужие края. В течении этого срока нашим крейсерам воспрещено было чинить какие-либо препятствия этим судам. Мало того, до всеобщего сведения тогда же доводилось, что собственность английских и французских подданных на судах нейтральных наций будет признаваема нашими крейсерами неприкосновенной, а товары английские и французские под нейтральным флагом беспрепятственно допускались к привозу в наши порты «на общем основании тарифа». Наконец, собственность подданных нейтральных держав даже на неприятельских судах не подвергалась с нашей стороны конфискации.

Единственное ограничение, сделанное (в феврале 1854) нашим правительством, сводилось к тому, что оно воспретило въезд в Россию всем английским и французским подданным и вообще лицам, приезжавшим с паспортами этих враждебных нам тогда правительств.

В начале кампании деятельность неприятельского флота в Балтике ограничилась исключительно захватом торговых судов, нарушением неприкосновенности мирных коммерческих портов, истреблением мелких лайб и парусного каботажа, а затем совершенно бесцельным плаванием около берегов. Следует сейчас же оговорить, что грабежами и разбойническими нападениями на мирных жителей занимались англичане, которые и покрыли свое имя благодаря этому заслуженным позором. Французы не одобряли грабежей англичан. Случалось, что с наших наблюдательных постов замечали, как французский катер высаживал людей на островок, где жители пасли баранов и мелкий рогатый скот. «Странно видеть, — писал М. И. Цейдлер, — как храбрые французы гонялись за каким-нибудь бараном или теленком и, поймав его, быстро удалялись». Такие случаи бывали, но они являлись, как исключение. Грабежи и разбои составляли специальность англичан, которую они широко практиковали две кампании кряду. После крикливых заверений союзников настал долгий период бездействия, который некоторые склонны были объяснить тем, что неприятель готовится к обдуманному и важному предприятию. Последующие события этого не подтвердили. Существовала другая догадка, что Непиру приказано было не предпринимать ничего серьезного, пока не прибудет французский флот, дабы и он нес на себе ответственность за все предприятие. Указывали, наконец, на то, что Непир поджидал прибытия канонерских лодок, не имея возможности предпринять без них чего-либо определенного.

Все это праздные разговоры. Дело объясняется проще. Военные операции союзников в северных водах начаты были с малыми знаниями местных условий и с полным отсутствием стратегических комбинаций для флота, находившегося под начальством адмирала Непира. А помимо того, союзники не проявили в Балтике должной инициативы и надлежащего мужества. Совершить что-либо великое, по мнению англичан, можно было, лишь имея 50.000 войска и 200 шведских орудий. 50 тысяч — это и много и мало, ответим мы словами гр. П. X. Граббе: мало для серьезных предприятий и много для мелких. 1-го Июня в «Times» появилась корреспонденция, пролившая некоторый свет на тактику, которой следовали англичане, по крайней мере, в начале своей кампании в Балтийском море. «Предположим, — писал корреспондент, — что мы сделаем нападение на Гельсингфорс и уничтожим стоящий там русский флот. Известие об этом получится в Петербурге чрез несколько часов. Тогда выйдет Кронштадтский флот, состоящий из двадцати линейных кораблей, нескольких 50-ти пушечных фрегатов и других судов меньшего размера... Несмотря на наше искусство и храбрость, мы можем потерять несколько лучших наших кораблей. По-видимому, сэр Чарльз Непир вполне понимает все это, иначе уже предпринял бы что-нибудь... Нам скажут: для чего не разрушили форта Гангэ? Но что выиграем мы от этого? Если мы убьем у русских тысячу человек, они тотчас же могут заменить их другими». Этот вывод корреспондента считался, по-видимому, столь веским и убедительным, что он почти дословно был повторен в министерской газете «Globe», с прибавлением лишь вывода, что адмирал Непир человек смелый, но не сумасшедший. Если такая стратегическая философия действительно была усвоена экипажем английской эскадры, то естественно, что Непиру предпочтительнее было преследовать мирных прибрежных жителей, ловить суда финских рыбаков и заниматься оценкой призов, чем пытаться произвести осаду Кронштадта или Свеаборга.

«Что англичане, не решавшиеся на серьезный десант, дозволяли себе самые бесполезные выходки, мы знали, — писал Фет, — потому что между Ревелем и Нарвой высадились неприятельские стрелки, и когда единственными встреченными ими лицами оказались две бабы в поле, бросившиеся, разумеется, опрометью бежать, то стрелки сделали по ним залп и, убивши одну наповал, вернулись к своим шлюпкам». Сберегая уголь, английские фрегаты ходили под парусами и имели вид громадных хищных птиц, раскинувших крылья над волнами. Конечно, никто не знал замыслов неприятеля и потому нужно было быть готовым во всякое время. Впоследствии мы убедились, что неприятель считал наше побережье гораздо сильнее укрепленным, чем это было на самом деле, и потому не решался подвергать дорогих кораблей повреждениям, подводя их к нам на близкое расстояние». Произведя рекогносцировку Кронштадта, союзные адмиралы 16-го июня (1854 г.) пришли к заключению, что бомбардирование его не может быть произведено по недостатку мортир, и что вообще, при настоящем составе, нельзя предпринять ничего решительного.

До начала кампании Непир рассуждал иначе. Он, напротив, надеялся истребить все наши приморские пункты, не исключая Кронштадт. Английское общество также было уверено в скорой и легкой победе и смотрело на экспедицию Непира, как на увеселительную прогулку, во время которой он будет завтракать в Кронштадте и обедать в Петербурге, а попутно комфортабельно погреет свои старческие ноги у огня Свеаборга.

Слова Непира, — конечно, остроты, в изобилии расточаемые в периоды подъема патриотического чувства; но, в сущности, они были довольно близки к тем воззрениям, которых держались руководители западной политики. Император французов уверял, например, что вся война кончится ранее двух месяцев (а потому во Франции были убеждены, что взятие Севастополя дело одного удара»; лорд Эбердин гордо говорил в марте 1854 года, что Англии рано еще просить Божьей помощи. Джон Россель выразил нашему министру в Лондоне, барону Бруннову, что, если война неизбежна, то она, по крайней мере, не будет продолжительна. «Я мало верю в легкий успех, — ответил барон. — особенно в борьбе между великими державами, где замешаны вопросы чести. Вы знаете, что Россия не уступает в несчастье».

В виду указанного общественного настроения, в Англии скоро послышались упреки бездействию Непира и юмористическое издание «Punch» не замедлило советом своим землякам, заняться хоть ловлей салакушки, дабы не пропали огромные запасы соли, сделанные флотом. Долгое отсутствие успехов, после шумных хвастливых заверений, не прошло совершенно бесследно: создалось известное моральное состояние, которое, между прочим, несколько охладило шведов, расположенных к англичанам.

В столице России появление неприятельской армады никакого переполоха не произвело. Военный министр, кн. В. А. Долгоруков, сообщал (18-го июня 1854 г.) кн. Меншикову, что соседство Непира не причиняет беспокойства. Общество отнеслось к громадному флоту в Балтийских водах как-то особенно спокойно. Это удостоверяется показаниями многих современников-очевидцев. «У нас о Балтийском флоте англичан никто не думает, — писал (6-го апреля 1854 г.) директор педагогического института И. И. Давыдов из Петербурга известному М. П. Погодину. — По мудрой предусмотрительности обожаемого нашего отца отечества, мы спокойно занимаемся делами, как и всегда прежде» ... В том же духе писал Погодину В. И. Панаев (28-го марта 1854 г.): «Начинает пахнуть войной. Незваные гости приближаются, но мы спокойны». Те же заявления находим и в других письмах того времени. «Непира мы не боимся, — сообщал Погодину (29-го апреля 1854 г.) Арапетов, — в частной жизни здесь никакой перемены и только военные приготовления доказывают приближение врага». «До какой степени жители Петербурга пользовались безопасностью, можно судить из того, — читаем у Н. Барсукова, — что И. С. Тургенев поселился на даче между Петергофом и Ораниенбаумом, и у него 20-го июня 1854 года завтракали: гр. А. К. Толстой, Маркевич, Анненков и Некрасов, а сам он ездил на Красную Горку, чтобы смотреть оттуда на английский флот». Из письма А. В. Головина видно, что вся Императорская фамилия предполагала тогда же (в апреле 1854 г.) поселиться в Петергофе. Следовательно, производившиеся в виду Кронштадта маневры судов союзников никого не смущали. Переписка гр. А. К. Толстого и Ф. И. Тютчева с их родственниками и знакомыми также подтверждает изложенное. «Вид англичан меня ободрил, — писал А. Толстой (19-го июля 1854 г.), — я их видел сегодня утром, я был верст 15 за Ораниенбаумом, на Бронной горе, откуда их было видно отлично; я насчитал 31 судно» ... «Я здесь (т. е. в Петергофе), — читаем в следующем его письме (от 22-го июля), — потому, что сегодня именины Цесаревны...». Этим общим спокойным настроением объясняется отчасти и появление того множества карикатур, которыми был встречен приход Непира в Балтику.

Неприятель, появившийся в виду Кронштадта 14-го июня, измерял глубину и перемещал буйки. Один из наших кораблей («Владимир») попытался было снять под носом у неприятеля буек; но сейчас же ядро было пущено в его ограждение. До 19-го июня 1854 года этим ядром ограничились его действия под Кронштадтом. Говорили, что он ждет канонерок. Вообще, Петербург относился к флоту, как к очень интересному зрелищу. Вереница посетителей всегда виднелась на дороге к Ораниенбауму. «Великолепная картина. Чтобы создать ее, — писал Тютчев, — неприятелю пришлось прибыть издалека с большими издержками. Враждебности в нашей толпе не наблюдалось; напротив, благодушная насмешка играла здесь и там на лицах. Особенно много смеялись, вспоминая известие, недавно сообщенное в иностранных газетах, будто Петербург в ужасе, будто все население бежало, и на защиту столицы приведено 40,000 башкир»[16]. «Итак, в 18-ти верстах от дворца Всероссийского Императора стоят эти вооруженные силы, ужаснейшие изо всех, какие когда-либо появлялись на морях. Это весь Запад пришел на Россию, чтобы убить ее и заградить ей будущее». «Чувствовалось, — прибавляет Тютчев, — что присутствуешь при одном из наиболее торжественных событий всемирной истории».

Погода в течении лета 1854 года (до августа) была сказочная.

Перед твердынями Кронштадта, Непир, как было уже сказано, смирил свою отвагу и решил не трогать крепости[17], признав, что она сильнее Тулона, Кадикса и Шербурга. В Англии руководители экспедиции также не лелеяли себя мыслию о возможности атаки Кронштадта, ибо «питали глубокое уважение к каменным стенам».

Шли усиленные толки о заграждении северного фарватера, т. е. рукава залива между Котлиным и берегом Финляндии (у Сестрорецка). Решили запереть его боном (плотом из бревен, опущенных на дно). Минные заграждения были так плохо устроены, что в 1855 году неприятельская канонерская лодка легко их вылавливала.

[15] Финский залив очистился от льда 26-го марта (9-го апреля), Нева вскрылась в тот год 15-го апреля.

[16] В действительности, жители Петербурга вовсе не унывали: «беспрестанные пикники, концерты, танцевальные вечера, тешат их по-прежнему», — читаем в «Записках Старой Смолянки» (ч. I, стр. 274). Праздники шли своим чередом.

[17] Вспоминая это прошлое, одна из современниц, М. Цебрикова, отметила в своем дневнике, что изъянов в Кронштадте было не мало. «Форты были защищены только старыми пушками, крупный процент которых был в раковинах от ржавчины. Стреляли они на сравнительно небольшие расстояния, а прислуга была плохо обучена стрельбе. Исправить вооружение фортов было, конечно, не легко. Страх объял жителей Кронштадта, — продолжает Цебрикова, — когда весть о приближении неприятельского флота распространилась по городу».