Война на Финском побережье 1854-1855 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пруссаков называли в эпоху Крымской войны (в одно время) даже приспешниками (satellites) русских. Это, конечно, несправедливо. Начать с того, что уже 20-го апреля (нов. ст.) 1854 г. Пруссия подписала договор с Австрией, с целью взаимно гарантировать друг другу целость своих владений. Договаривавшиеся обещались начать войну с Россией, если она овладеет турецкими провинциями на левом берегу Дуная, или двинется к Константинополю.

Фридрих-Вильгельм не знал на чем остановиться. То он «отклонялся» на Запад, то на Восток, то придерживался политики выжиданий. Сперва на берегах Шпре раздавались уверения в верности России и ненависти к Вене; но затем все изменилось. Фридрих-Вильгельм «вставал поутру русским, а ложился спать англичанином», как выразился Император Николай I. Пруссия присматривалась, желая определить, кто истинный распорядитель Запада. Вена мешала ей сблизиться с Англией, пугая союзом с Наполеоном, а Англия грозила разгромить её балтийское побережье, если Пруссия склонится к России. Франции она боялась. Как только показывались тучи на небосклоне, Пруссии казалось, что она слышит уже топот и ржание французских коней у Рейна. Россию Пруссия не любила, так как Николай Павлович зорко следил за тем, чтобы она не расширялась вдоль побережья Балтийского моря и не захватила Кильской гавани. Поэтому Император Николай I, ссылаясь на принятые Россией обязательства (в XVIII ст.) гарантировать права датского королевского дома, стоял за Данию, желая, чтобы она владела ключами к Балтийскому морю. Эта забота Государя показывала в Нем большую предусмотрительность. «Россия, — сказал Талейран, — гигант, у которого не может быть полного развития внутренних сил благодаря тому, что поражены оба легкие, т. е. выходы из Балтийского и Черного морей».

Бисмарку не нравилась политика берлинского двора, и он тогда же доказывал королю, что положение Пруссии не было столь плохим, как представлялось многим. Блокада берегов английским флотом не являлась опасной, так как ранее того ее не раз переносила даже Дания. Войска Австрии были пригвождены к месту русской армией, расположенной в Польше. Франция была обессилена посылкой цвета своей армии в Крым. В виду этого Бисмарк находил, что Пруссии представлялся удобный случай выступить самостоятельно с веским голосом, тогда как она предпочла пойти в услужение Австрии. Излишне, вероятно, прибавлять, что, советуя невмешательство в борьбу России с коалицией, Бисмарк отнюдь, конечно, не побуждался к тому дружественным расположением к нашему отечеству. Интересов Пруссии он не смешивал с интересами России, которая, по его мнению, «во многом провинилась перед Пруссией».

Делаемые Пруссией шаги прикрывались от России обильными, но, в сущности, совершенно бессодержательными, заявлениями и обещаниями Фридриха-Вильгельма. В нежных письмах он изъявлял свою неизменную преданность Николаю, уверял Царя, что никогда не осоюзится с Западом и что нейтралитет «не будет ни нерешительным, ни шатким, а державным».

С горячностью этот «Романтик на троне» говорил нашему послу Будбергу: «Кто может считать нас способными на такую низость? Нам соединиться с Западом против России! Одно подозрение оскорбительно для нас...». В другом разговоре (с Мутье) король заявил: «Дозволит ли прусская честь порвать узы родства, сорокалетние узы? «Я буду дудкой рядом с русским барабаном», обещал король Пруссии. Но когда настала минута подать помощь Державному шурину, то он ответил отказом, забыв, подобно Австрии, что Пруссия не раз была спасаема Россией.

Мало-помалу Пруссия оставила, однако, колебания и король проникся убеждениями тех, которые были против русского союза. Партия придворной оппозиции, известная под именем «Вохеблато» (от «Preussische-Wochenblatt»), была особенно воинственна. К ней примыкали посланник в Англии, Бунзен, министр иностранных дел, барон Мантейфель, а главное — наследник престола.

Среди генералов её шли разговоры о «быстром натиске» на Варшаву; другие, еще более воинственные офицеры, брали уже Петербург, с помощью союзного флота и шведской армии. Программа партии сводилась к разделу России: Швеция получала Финляндию с Аландскими островами, а балтийские провинции (вместе с Петербургом) предназначались Пруссии. Польша возводилась в самостоятельное государство. Великороссия отделялась от Малороссии. Все это мотивировалось, конечно, необходимостью освобождения цивилизации от русского варварства. Кн. Бисмарк называет эту программу в своих мемуарах «детской утопией», так как в ней к шестидесятимиллионному населению великороссов относились, как к caput mortuum. Был момент, когда король, в порыве восхищения идеей освобождения христиан, сместил Бунзена, военного министра и др. неугодных России лиц. Но порыв прошел, и он более твердыми шагами последовал совету гр. Гольца и наследного принца Вильгельма, впоследствии германского императора. «Русский союз невозможен», — говорил гр. Гольц. «Пруссия и Германия заинтересованы в том, чтобы их могучий и страшный сосед не усилился». В том же смысле высказался и наследный принц, в письме, которое в 1888 г. было опубликовано в «Кельнской Газете» (от 9-го ноября, № 311). Признав дело России неправым, Вильгельм продолжал: «Нашей нерешительностью, нашими колебаниями и, наконец, нашим бездействием мы доводим дело до того, что России представится возможность выйти победительницей из катастрофы, а тогда Россия будет всем нам диктовать мир, тогда Европе придется плясать лишь по её дудке... Я понимаю задачу Пруссии (наоборот), чтобы не доставить России победу, чтобы не помочь ей достигнуть упомянутого выше главенства, Пруссия должна войти в соглашение с западными державами и вместе с Австрией вести Германию по единственно верному направлению».

Так в конце концов и было поступлено. Едва только Пруссия узнала о падении обагренного кровью Севастополя, как король поспешил поздравить Наполеона с победой, ибо тайно он давно уже пылал желанием не дать России чересчур властвовать на Востоке, путем заправления Турецкой империей.

Россия же продолжала верить Фридриху-Вильгельму и считать Пруссию «нам невраждебной» (слова гр. Нессельроде). Исходя из этого положения, русский кабинет стал настаивать на том, чтобы представитель Пруссии был допущен на парижский конгресс. В благодарность за наши хлопоты, она отправила в Париж гр. Мантейфеля — злейшего врага России (о котором Мутье сказал: «Пока будет Мантейфель, можем быть уверены, что Пруссия не станет за Россию. Отметим еще, что именно Пруссии довелось переполнить чашу наших неудач 1855 г. Наполеон готовился уже снять осаду Севастополя; но в это время министру Пруссии Мантейфелю удалось, через шпиона, достать копии с частных писем военного агента в Петербурге к генералу Герлаху (в Берлин). В этих письмах рисовалось безвыходное положение России и высказывалась надежда на скорое падение Севастополя. Копии были вручены повелителю Франции и тот выждал грядущих событий...

АВСТРИЯ.

Об отношении к нам Австрии в трудные годы Крымской войны много было говорено и писано. Что, собственно, представляла из себя Австрия в то прошлое время, когда она была постоянной нашей союзницей? «Австрия, — как выражался сам её повелитель Франц I (в 1829 году нашему послу Татищеву), — походила на дом, изъеденный червями». Она всего боялась и никому не доверяла. Мы никогда не пользовались её затруднительным положением, она же обыкновенно была душой интриг, направленных против нас. В истории трудно отыскать события, во время которых она проявила бы искренние дружеские чувства к России и тем не менее мы считали тогда основным правилом своей политики действовать непременно заодно с Австрией. В нашу программу введено было много отвлеченного, высокого; Австрия, напротив, все подобное исключила из числа своих руководящих начал. В результате получилось значительное наше подчинение взглядам венского двора, потому что там знали, чего хотели и к чему шли, а у нас нередко витали в области общих принципов.

По Мюнхенгрецкой конвенции мы условились даже решать восточные дела по соглашению с Австрией, тогда как прежде всегда отказывались признать турецкие дела вопросом общеевропейской важности. Само собой понятно, что такое соглашение связало нас по рукам и ногам. В те же периоды, когда Россия (как, например, в последние годы царствования Императора Александра усваивала себе более энергический образ действий, Австрия склоняла покорно свою голову.

Этот энергический образ действий и строго определенная программа особенно необходимы были в делах, касавшихся восточной проблемы. Но, к сожалению, наши грехи прошлого в том-то и заключаются, что у нас не было ясного понимания собственных интересов; мы не следовали исключительно национальному направлению в политике и не в меру считались с общественным мнением Европы.

В период Крымской войны поведение Австрии опять явилось притчей во языцех. Когда нарушено было «сердечное соглашение» (как любили выражаться дипломаты), она хотя и явила себя нейтральной, но в то же время оставила за собой право соображаться с собственными интересами. Формулировать действительное её положение чрезвычайно трудно, так как политика её, — по донесению князя А. Горчакова, — «менялась не со дня на день, а с утра до вечера». Она изворачивалась на сотни ладов, пустила в ход весь запас своих уловок, а иногда пыталась воздействовать на нас давлением. Всеми этими приемами Австрия едва ли не более других повлияла на исход дела.

До какой степени она была ненадежна, видно, например, из того, что, рассчитывая на её нейтралитет, Император Николай I согласился принять предложенные ею пункты соглашения (в ноябре 1854 года), а через четыре дня она уже заключила с западными державами союзный договор. Когда же Австрия примкнула к ним, естественно, что требования их возросли.

Барон Жомини находит, что Австрия в конце концов сама запуталась в тонкостях своей политики. Во всяком случае, ее система, по отношению к России, была системой недоброжелательства, угрожающего нейтралитета и неприятельской хитрости. Этой системой она принесла более вреда, чем открытой враждой. Император Николай Павлович также чрезвычайно верно определил, что «вся тактика Австрии состоит в том, чтобы нас держать в недоумении и тем стращать. К несчастью, кажется, что им удалось». Да, к несчастью, действительно удалось.

Австрия, как и Пруссия, заняла крайне неприятное для России положение. Открыто вредить нам она не смела; разрыва с нами она опасалась. Наша же ошибка заключалась в том, что мы не сумели сразу разгадать её моральное сочувствие Западу и её уклончивой политики и, кроме того, совершенно ошибочно допускали, что она в состоянии пойти войной на Россию. «Я держу себя подальше от вас, чтобы лучше помочь вам», — хитрил Буоль, который в сущности следовал политике Меттерниха, советовавшаго[10], маневрируя, удалить русских из княжества. Наша ошибка и недогадливость должны быть в значительной мере отнесены на счет нашего представителя в Вене, который недостаточно вник в дело, вел себя нервно, представлял нередко противоречивые донесения и без надобности грозил иногда войной. Такое вызывающее поведение, конечно, побуждало Австрию не прерывать переговоров с западными державами. А затем у князя Горчакова не хватало хладнокровия, «которое, как на войне, так и за столом конференции, обеспечивает успех». Наконец, он смешивал политику повелителя Дунайского царства с политикой его министра Буоля. Сам же Франц-Иосиф ни разу нам войной не угрожал и находил, что России достаточно оставить на австрийской границе одного своего сторожа[11]. Правда, что и Буоль неоднократно говорил князю Горчакову, что «какой бы оборот не приняли дела, он (Буоль) считает войну между Россией и Австрией невозможной. Наш военный агент в Вене, граф Стакельберг, был того мнения, что ранее весны (1855 года) нечего было опасаться нападения австрийцев. Лучший военный авторитет Австрии того времени, генерал Гессе, признавал даже, что простая демонстрация со стороны Австрии «ведет на скользкий путь» и подтверждал свое заявление цифровыми данными. Короче, в настоящее время можно считать установленным, что Австрия не думала объявлять нам войны. Все эти опасения о войне со стороны Австрии А. Н. Петров признает обоюдным печальным недоразумением. Но, тем не менее, Австрия заняла Дунайские княжества — Молдавию и Валахию — и, таким образом, обеспечила левый фланг коалиции. Двусмысленное же поведение Австрии и то «недоумение», в котором она держала нас, как сказано, обошлось нам очень дорого, так как благодаря ей, создалось такое положение: «Россия принуждена была обороняться одной рукой от громадного натиска Франции и Англии, а другая наша рука была занята и прижата подавляющей тяжестью Австрии».

В критический период размолвки с Венгрией, Австрии было дано нами 6,000,000 рублей и оказана поддержка войсками, а затем, во время её столкновения с Пруссией, Император Николай I вновь принял её сторону. Вместо признательности и помощи России, она (как выразился Шварценберг) удивила мир своей неблагодарностью и в трудную для нас эпоху металась, желая в каждую минуту быть готовой стать рядом с сильнейшим. «Она поспешит на помощь победителю», остроумно выразился о ней генерал Летон. И действительно, замечено было, что после высадки англо-французов в Крыму, венский двор явно стал высказывать к нам свою враждебность, а затем на парижском конгрессе Австрия проявила себя настойчивыми требованиями тяжелых жертв от России. Это особенно удивило графа Орлова, который вполголоса сказал сардинскому посланнику Кавуру: «Австрия хлопочет так сильно, как будто бы не французы, а она брала Севастополь». Во всяком случае Австрия шла далее Франции в своих притязаниях, и она возбудила вопрос об отобрании у нас дунайских гирл.

Австрийское двуличие было по достоинству оценено Рыцарем-Монархом. «Канальство австрийцев продолжается и ставит нас в самое затруднительное положение (связывая действия Горчакова), — писал Государь 10 (22) июля 1854 г. князю Меншикову. 19 (31) июля того же года Государь сообщал князю Горчакову: «Там (в Австрии) коварство и ослепление не знают пределов. Здравый рассудок исчез в равной степени со всеми чувствами чести и благородства. Злоба, зависть и ненависть к нам, одни оставшиеся чувства. Бог их накажет рано или поздно. Но покуда будем осторожны». В рескрипте от 28 Июля (9 авг.), к нему же читаем: «Я ни в грош не верю Австрии» ... Еще определеннее Государь выразился в письме к графу Паскевичу от 3 (15) авг. 1854 г.: «Ничуть не верю ни императору, а еще менее каналье Буолю. Австрия играет подлую и коварную роль». Понята была нечистая игра Австрии и русским обществом. Об этом свидетельствуют, между прочим, дневник Погодина и частная переписка многих лиц. «Боюсь более Вены, нежели Севастополя», — писал, например, остроумный кн. П. А. Вяземский.

Скончался Император Николай I[12]. Когда весть об этом дошла до Вены, Франц-Иосиф посетил кн. Горчакова и высказал свою горесть, возбужденную утратой искреннего друга, в такую минуту, когда он надеялся дать этому другу доказательства своей благодарности и искреннего возвращения к прежней политике. Франц-Иосиф просил поэтому Императора Александра II принять его дружбу, как наследие и память о благородном родителе Государя. К этому предложению Государь отнесся, однако, весьма сдержанно, насколько можно судить по Его рескрипту князю М. Д. Горчакову, в котором сказано было: «Несмотря на все его (Франца-Иосифа) дружеские уверения, Я никакой веры к нему не имею и потому ожидаю и готовлюсь на худшее».

Подведем итоги австрийской политики (1854 — 1855 гг.) словами С. С. Татищева. Он представил краткую, но яркую картину австрийской эволюции, приведшей ее мало-помалу в лагерь наших врагов. «В январе венский двор отклонил предложенный нами чрез графа Орлова договор о нейтралитете; в марте подписал с представителями дворов лондонского, парижского и берлинского протокол, провозглашавший целость и независимость Турции необходимым условием будущего мира; в апреле заключил прямо направленный против нас союзный трактат с Турцией, пригласив приступить к нему и все государства германского союза; в мае привел свою армию на военное положение; в июне венский двор потребовал от нас отступления за Дунай и очищения Дунайских княжеств; в июле условился с морскими державами о четырех главных основаниях мира, в числе коих находилось и ограничение морских сил наших на Черном море; в августе занял своими войсками Молдавию и Валахию; в сентябре предъявил к нам требование о начатии мирных переговоров на основании «четырех условий»; в октябре заставил Пруссию распространить на Дунайские княжества действие союзного своего с ней договора, преобразив его таким образом из оборонительного в наступательный; наконец, в ноябре, несмотря на принятие нами «четырех пунктов» и готовность нашу вступить в переговоры о мире, венский двор заключил с Англией и Францией трактат, коим обязался в случае, если мир не будет восстановлен до 1-го января нов. стил. следующего 1855 г., принять участие в вооруженной борьбе с Россией и не полагать оружия, доколе не будут достигнуты общие цели союза.

Итак, Пруссия и Австрия следовали старому принципу «Кто помогает соседу, приготовляет себе гибель».

Неудержимо стремился мощный поток событий, неся в себе что-то роковое. Все шло по какой-то инерции к войне, которую довольно метко назвали «войной неожиданностей».

Все как будто желали одного, а на деле выходило другое. «Не желая войны, — писал Богданович, — мы начали войну кровавую». «Дело идет только о Святых местах и могущественной Англии не стоит волноваться из-за столь ничтожного повода», — говорили министры Великобритании. Королева Виктория (и принц Альберт) в начале 1854 г. стремились отклонить разрыв с Россией, но кончили войной. «Мы вовсе не намерены завоевывать Иерусалима, а тем более ссориться с Россией», — сообщал Тувенель генералу Кастельбажаку. Сам Людовик-Наполеон, вступив на французский престол, высказал в отношении к нам наилучшие намерения. Князю А. М. Горчакову было даже сообщено через доверенное лицо о желании императора Франции сделаться союзником России. Нечто подобное наблюдается даже в отношениях лорда Пальмерстона к России. Когда Император Николай I стал на сторону султана, в его борьбе с египетским пашой, лорд Пальмерстон открыто восторгался великодушием русского Государя и красноречиво защищал нашу политику в парламенте. Он даже согласился признать влияние России в Турции «естественным и законным, ибо оно зависит от вашего географического положения», — сказал он русскому посланнику Бруннову. Но вследствие одной из тех странных перемен во мнениях, которые случаются у подобных людей, лорд Пальмерстон изменил свои старые взгляды, стал ярым противником прогресса России и твердо уверовал в возрождение Турции.

Возникло первое недоразумение с Турцией. Все было подготовлено к его улаживанию, Император Николай I соглашался уже принять венскую ноту (31-го июля 1853 г.), ибо она, хотя в иной форме, заключала в себе сущность ультиматума кн. Меншикова, как совершенно неожиданно одна из берлинских газет опубликовала содержание толкований на эту ноту, представленных в записке гр. Нессельроде Государю. Эта нескромность повредила делу. Послы держав отказались поддержать ноту перед Портой и последняя ответила отказом.

Вместе с чем-то роковым, которое наблюдается в ходе событий того времени, обращает на себя внимание еще то обстоятельство, что все полно противоречий, несообразностей и ничьи расчеты не оправдались.

«Христианские державы ополчились против России, чтобы не дать ей освободить христиан от турецкого ига». Европа, гордая своей цивилизацией, соболезнует грубой Порте. В Европе говорили: «Турция из тех особ, за которыми ухаживают, но на которых не женятся! Её семейство слишком бедно и пользуется слишком дурной репутацией». И тем не менее Европа заключила союз с этой особой «дурной репутации».

Парламентская форма правления — кумир Англии. Наполеон III подверг у себя этот кумир поруганию и насилию и несмотря на это Англия вступает в союз с Францией. Англия наиболее других хлопотала о том, чтобы династия Наполеонов не имела права занимать французского трона, но та же Англия первая признала теперь законность воцарения Наполеона III. Англия кичится своей религиозностью, но тем не менее она соединилась с самой католической страной для утверждения господства магометанства над христианством. Лорд Эбердин был едва ли не единственным министром, разделявшим воззрение нашего Государя о недолговечности Турции. Получив об этом донесение своего посла, обрадованный Царь, подчеркнув слова лорда Эбердина, надписал: «Enfin...»[13]. Это было в августе 1853 г. Спустя некоторое время тот же Эбердин старался уже оправдать отправление англо-французской эскадры в Дарданеллы для поддержания Турции (хорошо зная также, что этим действием английского правительства нарушается конвенция 1841 г.). В октябре 1853 г. Император Николай I, враг всякой двусмысленности, поставил категорически вопрос Англии о её дальнейших намерениях. Лорд Эбердин ответил такими беззастенчивыми изворотами, что Государь написал крупными буквами: «это подло». Дело кончилось тем, что Императору пришлось воевать с той Англией, на которую Он смотрел, как на устой мира и порядка, и разрыв произошел при Эбердине, который наиболее доброжелательно относился к России.

Англия начала войну, рассчитывая на первенствующую роль в коалиции и на то, что дело ограничится блокадой берегов и бомбардированием крепостей. Она обманулась в своих ожиданиях. Франция тратила миллионы на войну, которая никогда не пользовалась в стране надлежащей популярностью и не оправдала сделанных затрат[14].

У союзников в этой войне не было никаких общих интересов и тем не менее вековые военно-торговые соперники протянули друг другу руки...

[10] «Весь позор последних десятилетий выражается в одном слове — Меттерних», сказал один оратор во Франкфуртском сейме («Истор. Вестн.» 1889 года, т. I, стр. 82).

[11] Раз, однако, в Австрии был произведен фиктивный набор рекрутов.

[12] Вот стихотворение Ф. Тютчева: «На приезд австрийского эрцгерцога на похороны Императора Николая I»:

[13] Наконец.

[14] Франция играла в руку Англии и помогала уничтожать русский флот, который мог бы оказаться полезным для ослабления Великобритании (Грегуар, т. III, стр. 490).