Война на Финском побережье 1854-1855 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Предисловие.

Великая драма 1854 — 1855 гг. была разыграна в главных своих частях на Крымском полуострове, почему история Восточной войны естественно превратилась почти исключительно в историю осады и обороны Севастополя. Желая разъединить наши силы, неприятель произвел весьма серьезную диверсию в Балтийское море, отправив туда невиданный до того времени по своим размерам флот. Союзным державам желательно было поднять там против нас Швецию, взять Кронштадт, подвергнуть осаде Петербург. Как ни велика была сама по себе эта диверсия, тем не менее, она, по сравнению с историей многострадального Севастополя, явилась только второстепенным эпизодом и потому историки Восточной войны не могли уделить ей сколько-нибудь значительного места в своих описаниях. В четырехтомном исследовании генерал-лейтенанта М. И. Богдановича «Восточная война 1853 — 1856 гг.» (Изд. 2-е, Спб., 1877 года), действиям в Балтийском море отведено только две небольшие главы, а Н. Ф. Дубровин в своих книгах — «Восточная война 1853 — 1856 гг.» (Изд. 1878 г.) и «История Крымской войны и оборона Севастополя» (Изд. 1900 г.) — совершенно не коснулся событий в Балтике. Не удивительно поэтому, что Балтийская часть кампании 1853 — 1856 гг. до сего времени мало исследована. И если она еще несколько рассмотрена с военной точки зрения, то историко-политическая её сторона остается совершенно нетронутой.

В нашей книге мы пытаемся представить преимущественно эту последнюю сторону Балтийской экспедиции и то лишь настолько, насколько она коснулась финляндских берегов. Для этого мы ознакомились с дипломатическими переговорами, предшествовавшими войне, изучили прежние описания северной кампании, просмотрели воспоминания современников, а также финляндскую и шведскую литературу вопроса, которая обыкновенно оставлялась нетронутой русскими исследователями. Но главным материалом для нас послужили архивные первоисточники. Работая в архивах Петербурга, Москвы и Гельсингфорса, нам удалось найти значительное количество совершенно необнародованных данных, из коих впервые старались извлечь все, заслуживающее внимания.

Не смотря на малый объем предмета нашего исследования, он потребовал много времени и труда для своего освящения, в виду отрывочности тех сведений, которые здесь и там сохранились о нем. Военные действия в Балтийском море велись вяло: событий захватывающего интереса там не было, почему мы лишены возможности развернуть перед читателем яркую и увлекательную картину. Величественная панорама Севастополя на севере не повторилась. Но тем не менее, если события 1854 — 1855 гг. во всей своей совокупности имеют всемирно-историческое значение, то полагаем, что отдельные эпизоды их, происшедшие в районе Балтийского моря, не лишены известного интереса и значения.

После Крыма, едва ли не большие испытания, во время Восточной войны, выпали на долю Финляндии: она потеряла значительные запасы своей вывозной торговли и почти половину своего коммерческого флота; некоторые её города пострадали от поджогов англичан; мы не говорим уже об общих стеснениях, причиненных населению строгой двухлетней блокадой.

Балтийское море, несомненно, арена будущих столкновений с нашими врагами; здесь они приложат старания повредить России, нападая на её флот и города, блокируя берега, пытаясь произвести высадку. Из областей, прилегающих к Балтике, Финляндия, благодаря своей близости к столице, всегда станет привлекать внимание неприятелей. Для военных операций в Финляндии они постоянно будут иметь очень серьезную цель. С тех пор, как Петр Великий «ногой твердой стал при море», Финляндия сделалась необходимой для России; и если Император Александр I потратил много времени и средств, чтобы закончить её присоединение, то сделал это, как сказано в его манифесте, для «сохранения безопасности государства».

Финляндия доступна, как для сухопутного вторжения, так и для десанта неприятеля. её физические условия, однако, таковы, что дают значительный перевес обороне. Размещению войск она не благоприятствует. Пропитания большим армиям она не в состоянии дать. её шхеры удобны для минных заграждений; в лабиринте её бесчисленных островов и заливов минные суда найдут для себя укрытие. При условии нашего полного господства в крае, её пересеченная местность и особенно внутренняя котловина, могут представить почти неодолимые преграды для неприятеля.

Война 1854 — 1855 гг. еще раз наглядно указала на ту роль, которую Финляндия может играть в периоды политических осложнений. «Эту страну могут посетить могущественные враги и оттуда наносить России сильные удары», — спешила заявить, вслед за Балтийской кампанией, шведская газета «Svenska Tidningen» (1856, №№ 98, 99 и 101). В 1863 году, прошел слух о том, что западноевропейские державы, собираясь напасть на Россию, избрали Финляндию местом высадки и первых своих операций. Говорили также, что в архиве французского штаба сохраняется план предполагавшейся войны. «Подумайте, — восклицала недавно «Indépendance Belge» (1903, 24 февр.), вспоминая события 1854 — 1855 гг., — подумайте, какой силой явились бы скандинавские воины, наводняющие Финляндию и наступающие к Петербургу, при поддержке флота трех держав».

Приведенные соображения показывают, что финляндская окраина должна быть тщательно изучаема у нас. Для того же, чтобы уроки истории оказывались поучительными и ценными, они должны быть правдиво изложены. В виду этого, мы решились взглянуть прямо в лицо исследуемым событиям и фактам, отстраняя от себя и роль прокурора-обвинителя, и роль адвоката-защитника.

В первоначальном виде очерк появился в «Военном Сборнике» (за 1902 и 1903 гг.); теперь он представляется читателю очень существенно переработанным и значительно дополненным.

Приносим искреннюю признательность А. М. Зайончковскому, который, собрав обширный материал для нового труда по истории Восточной войны, радушно предоставил нам возможность воспользоваться некоторыми документами и иллюстрациями.

С.-Петербург, 15 апр. 1904 г.

I. НАКАНУНЕ ВОЙНЫ. (Взаимные отношения России, Франции, Англии, Пруссии и Австрии).

РОССИЯ.

«В морских романах и в описаниях путешествий главную роль играет маленькое черное облачко, в котором опытные капитаны кораблей видят предвестие бури, между тем, как пассажиры, не предчувствуя ничего дурного, услаждаются видом ясного неба и спокойного моря» ... На этот раз роль черного облачка сыграла незначительная ссора греческого духовенства с латинским в Иерусалиме. Поднявшаяся затем буря охватила почти весь континент Европы и редкое из государств не потерпело весьма существенных аварий.

Главную причину общих крушений каждый объяснял по-своему. Наш посол в Лондоне, барон Бруннов, утверждал, что она заключалась в том недоверии, которое англичане выказали к политике Императора Николая Павловича. Граф Орлов, бывший уполномоченный России на парижском конгрессе, усматривал причину войны 1854 — 1855 г. в нетерпеливости Императора, в ошибках дипломатов, а также в раздражительности и ссоре надменного и самоуверенного князя Меншикова с турецкими властями. Маршал Вальян говорил графу П. Д. Киселеву, что не будь письма Императора Николая I, в котором Он с суровой сдержанностью ставил на вид Наполеону III двусмысленность его политики и лицемерие его миролюбия, то не было бы и войны. Императрица Евгения держалась того воззрения, что «война произошла благодаря женскому посольству». Под этим посольством она разумела княжну Дивен и госпожу Нарышкину — двух национальных посланников в юбке. Так, по крайней мере, отмечено в журнале французского маршала Кастелана.

Прелюдией к столкновению, как известно, явился вопрос о Св. местах. Этот спор был официальным юридическим поводом, но не причиной войны. Для Европы исходная точка столкновения скоро отошла совершенно на задний план, и она смотрела на него с казенным равнодушием. Только в России вопрос о богослужении в Иерусалиме принят был к сердцу. В те времена Гроб Господень посещало ежегодно до 12,000 богомольцев и почти все они состояли исключительно из наших православных паломников[1].

В Европе лишь немногие оценили значение палестинского вопроса для России. В числе их укажем на директора политической канцелярии министерства иностранных дел Франции — Тувенеля, и французского представителя при Петербургском дворе — генерала Кастельбажака. Еще в 1852 г. генерал писал Тувенелю: «Существует два пункта, относительно которых Император Николай не пойдет ни на какие уступки: это польские повстанцы и дела греческой веры. Во всех остальных вопросах он, со свойственной ему справедливостью и возвышенным умом, склонен уступать требованиям политической необходимости и доводам разума. Надобно сказать, что, при всей его деспотической и непреклонной воле, он относится осторожно ко всему, касающемуся религиозного и народного духа своих подданных, прекрасно понимая, что в этом источник его силы, и что это национальное и религиозное чувство дает ему влияние на народ и на войско...». Тувенель, с своей стороны, находил, что вопрос о Св. местах — это для России «вопрос жизни и смерти», а Кастельбажак признал, что спор этот был возбужден Наполеоном III «быть может несколько легкомысленно».

И действительно, принц-президент республики, по свидетельству того же Тувенеля, совершенно не отдавал себе отчета о тех последствиях, которые могли произойти от возбужденного вопроса. Во всяком случае он войны тогда не желал и не предвидел той серьезной развязки, которая произошла. Наполеон признался однажды, что он вовсе не был ознакомлен даже с подробностями дела. И если тем не менее, он, ухватившись за забытый трактат 1740 г. и приказал своему уполномоченному в Константинополе начать дело, то единственно из желания расположить в свою пользу папу и сильную во Франции партию клерикалов. Религиозное чувство отнюдь не руководило авантюристом и «Иерусалим не входил в линию его операций».

Запад того времени не понимал уже возможности войны из-за веры, «а потому, — писал Кинглэк, — Европа взирала с улыбкой на католическую маску», которая была надета Людовиком Наполеоном.

Наша дипломатия в споре о Св. местах также не усматривала повода к войне, почему граф Нессельроде весьма мало интересовался вопросом. Того же мнения держался и английский министр иностранных дел. «Раздоры из-за одних ключей, — сказал он, — никогда не были бы в состоянии нарушить добрые отношения между дружественными державами»[2].

В виду этого, истинные причины страшного восточного пожара надо искать в чем-то ином и преимущественно за кулисами событий того времени. Войну в действительности вызвали самые разнообразные обстоятельства. Ею преследовались самые противоположные цели. Клубок её истинных причин и целей крайне запутан. «Ни одна война не возникала от причин более запутанных и неопределенных». Некоторые нити её уходят даже довольно далеко в прошлое. Одна из причин войны, вне всякого сомнения, кроется в чрезвычайно усилившемся влиянии и мощи «северного колосса». Над материком Европы безраздельно господствовал Государь России, «исполняя роль державы покровительницы монархической легитимности». Европа испугалась за свое равновесие, в виду громадных размеров нашего отечества и боевых качеств русского солдата. Европа, одушевленная злобой, желала поэтому унизить Россию, уменьшить её значение, нанести удар её «морскому могуществу и земельным размерам», втолкнуть ее в Азию, отнять у неё области, пограничные с Швецией, Пруссией и Австрией. «Если хотите уничтожить преобладающее влияние России в Константинополе, — говорилось в Journal des Débats (1-го апр. 1853 г.), то надобно заботиться не о восстановлении Оттоманской империи, а об ослаблении России». «Как ни важен восточный вопрос», — сказал французский министр Друэн-де-Луис, — «но он стоит тут на втором плане». Но кроме того, за длинный ряд годов во внешней политике нами были допущены существенные ошибки, при постоянном вмешательстве в дела Запада. В европейских кабинетах родилось подозрение в завоевательных стремлениях России, они опасались покорения Константинополя, захвата торговли Леванта и подчинения дунайских княжеств. Россию обвиняли поэтому в хищных вожделениях. Недовольство было всеобщим, и мы оказались обособленными, так как прежняя дипломатия друзей нам не подготовила[3]. Корни остальных причин войны надо искать во враждебности к нам Великобритании, которая с недоверием смотрела на громадные наши арсеналы в Кронштадте и Севастополе и не могла перенести роста нашего флота. Наконец, остаются личные побуждения лорда Пальмерстона и Наполеона, недоброжелательность Австрии, изворотливость и боязнь Пруссии. В направлении их действий значительную роль играли зависть, интрига и честолюбие.

«Время освободило, — писал полковник сэр Кларк, — удивительную дипломатическую процедуру 1853 — 1854 годов от её искусственных вымыслов и, обращаясь назад со взглядом не отуманенным страстями прошедшего момента, трудно отрешиться от мысли, что Англия пускалась в первый раз в-открытую войну с Россией единственно из побуждений, относившихся к соперничеству флотов... Еще в 1828 г. Поццо-ди-Борго выражал свое мнение, что если даже и нет большой вероятности, чтобы английский флот появился когда-нибудь на Черном море, то из простой меры предосторожности необходимо укрепить Севастополь с моря. Англия не пропустит случая сделать на него нападения, если будет знать, что этим безнаказанно может нанести удар русскому флоту! В Англии видели для себя угрозу в существовании Севастополя и помещающегося там флота. В соединении же с традицией будто бы обладание Константинополем дает господство над целым миром — это все и было главным поводом, склонившим англичан к Крымской экспедиции в 1854 г., а народное сочувствие в Англии к этой войне возбуждено было нападением русского флота на турецкую эскадру под Синопом (18-го ноября 1853 г.). «Ни в каком случае, — говорил лорд Линдорст в июне 1854 г., — без крайней необходимости мы не можем заключить мир с Россией, если не уничтожим её флот на Черном море и не разрушим укреплений, которые его защищают». Таков был взгляд англичан на дело.

Особое значение в свое время английская печать придала разговору Государя с Сеймуром. 9-го января 1853 г. на вечере у великой княгини Елены Павловны Император Николай I, милостиво и дружественно беседуя с английским посланником, сэром Гамильтоном Сеймуром, высказал, между прочим, ту мысль, что Турция близка к полному разложению и потому России и Англии следовало бы совместно подготовиться, дабы кончина «больного человека» не застала их врасплох. При разделе наследства, Государь предполагал предоставить Англии, за поддержку России, Египет и Кандию, а некоторым провинциям Турецкой империи (Сербии и Болгарии) даровать автономное управление под русским главенством. «Пока мы согласны, — прибавил Августейший собеседник, — я не боюсь западной Европы. Что бы остальные ни думали или ни делали, мне мало нужды». В другой беседе с тем же сэром Сеймуром, Государь прибавил: «Скажу вам откровенно, что если Англия думает рано или поздно утвердиться сама в Константинополе, то Я этого не потерплю».

Этот разговор явился историческим, хотя, в сущности, в нем не было высказано ничего нового, так как эти же самые мысли Государь излагал уже в 1844 г., во время своего пребывания в Англии. «Турция, — говорил тогда Царь Эбердину, — человек умирающий... Я не желаю наследства больного, но не допущу также, чтобы другие державы чем-либо попользовались». Подобный же разговор Государь имел с французским представителем при его дворе, ген. Кастельбажаком. При враждебности к нам Англии, речь Государя была истолкована в том смысле, что Россия в действительности нисколько не желает сохранения Оттоманской империи, а, напротив, как алчный наследник с нетерпением ждет кончины «опасно больного наследодателя». Заявление же Царя, что он не имеет намерения «прибавить хотя бы единый вершок земли к пространству России, и без того уже обширному», конечно, пропускалось без внимания.

Речь Государя дышала миролюбием и «благородной откровенностью», которую в данное время Англия не могла и не желала ценить. Она по пальцам сосчитала, что ей выгоднее было показать миру свое мнимое бескорыстие и воспользоваться откровенностью русского Монарха для своих корыстных целей. Рыцарская натура Императора не переносила лжи и не любила обходных путей. Занимавшие Его мысли Император Николай Павлович высказал изумительно открыто. Его желание изгнать турок из Европы, а также резкий отзыв о Пруссии, и особенно игнорирование других держав, кроме Великобритании (Альфред Рамбо), будучи оглашены в английском парламенте, произвели громадное впечатление и нет сомнения, что сильно содействовали возбуждению общественного мнения Европы в пользу войны.

Император Николай I «не был дипломатом», имел теперь основание сказать гр. Нессельроде, так как в политике едва ли следует возбуждать вопросы об отдаленных случайностях, которые может быть никогда и не осуществятся. «Я бригадный генерал, малосведущий в политических делах», любил говорить о Себе прямодушный Государь. А между тем Николай Павлович иногда обнаруживал изумительно верное понимание политического настроения того или другого государства; но обстоятельства непосредственно перед Крымской войной подняли Его на такую высоту среди монархов, что Он лишен был возможности пристально всмотреться в те мелкие ходы, которые делались при разных дворах. Не далее, как в 1852 г. влияние России было еще столь громадным, что Император Николай I являлся вроде властителя всей Европы. Он один диктовал ей законы. В Берлине на Него смотрели, как на высшее существо; Франция старалась поддержать в Нем благоприятное настроение; в Англии сообразовались с Его желаниями; «Венгрия была у ног Его Величества»; в Вене, на параде 1852 г., Франц-Иосиф торжественно и почтительно перед фронтом своей армии салютовал Ему, как избавителю австрийской державы от грозной опасности, а в Варшаве тот же молодой Франц-Иосиф, при взгляде на статую Собесского, воскликнул: «Вот первый спаситель Австрии! А Вы — второй! сказал он затем, обратившись к Императору Николаю I. В предположениях о дележе Турции, Император Николай I игнорировал Пруссию и Австрию. «Пруссия везде встречала Россию на своей дороге. Николай I, — писал Ротан, — обращался с ней, как с бедным родственником, не заботясь о том, чтобы щадить её самолюбие. «Пруссия у меня в кармане», — говорил русский посланник в Берлине, барон Будберг, очевидно, усвоив себе несколько высокомерный взгляд на нашу соседку. Францию Император Николай I вообще не признавал опасной, а на Австрию и Пруссию смотрел, как на своих союзников.

Как только Россия очутилась лицом к лицу перед труднейшей политической дилеммой — восточным вопросом, то оказалось, что главные представители нашей дипломатии заблуждались. Барон Бруннов неверно понял и оценил настроение английского общества; князь Горчаков взял излишне угрожающий тон при венском дворе, а князь Меншиков заносчиво вел себя в Константинополе. Когда однажды Николай I выразил Сеймуру свою непоколебимую веру в дружбу королевы, то посланник, признав прочность дружбы, почтительнейше и осторожно напомнил, что личное влияние королевы в делах парламента Великобритании и общественного мнения незначительно. И действительно, королевская власть в Англии давно уже представляла из себя «тень без тела». Относительно Пруссии, князя Горчакова определенно предостерегал граф Буоль — министр иностранных дел Австрии. «Что вам Пруссия? — сказал он в декабре 1854 г. Официозно она вам благоприятна, а официально она вам враждебна» (hostile). Но подобные замечания прошли как-то незамеченными, а «кровосмесительного» союза Англии с Францией Николай I тогда совершенно не допускал. Он не в состоянии был даже предположить, чтобы «палачи Наполеона I могли вступить в соглашение с побежденными при Ватерлоо». Но, как оказалось, этот союз был в то время уже решен, если не заключен.

Все указанные обстоятельства чрезвычайно важны для оценки роли и действий лиц, ведавших тогда нашими внешними делами. Несомненно, что политику России вел её Венчанный Глава. Бывали случаи, когда Николай Павлович не посвящал в дело даже гр. Нессельроде. Так, например, инструкции, данной кн. А. С. Меншикову, вице-канцлер Империи не знал. В тени грандиозной фигуры Царя укрывалась вся наша дипломатия и Он знал и чувствовал свою ответственность. Это сознание, надо полагать, вместе с крымскими неудачами преждевременно надломили богатыря Государя. Но при всем том было бы несправедливо возложить всю тяжесть ответственности на Него одного. Если бы представители России при иностранных державах вполне соответствовали своему назначению, то, несомненно, что Николай Павлович дал бы иное направление многим вопросам. Барон Эрнест-Филипп Бруннов, проживший 14 лет в Англии, неверно, как мы сказали — оценил её настроение и стремление. Гр. Нессельроде уже в начале 1853 года предвидел войну с Францией и Турцией, почему предупреждал Бруннова не рисовать английских дел в розовом свете и не допускать сближения Великобритании с Францией. Бруннов же не сумел воспрепятствовать союзу и доносил (в февр. 1853 г.), что в Англии произошла перемена в настроении умов и это настроение вполне согласуется с видами Императора и с его воззрением на Турцию, как «на отжившую комбинацию». Государь верил в английский нейтралитет и не знал точного положения дел во Франции. Если бы Бруннов не заблуждался и если бы Государю представили точную картину французских дел и английских колебаний и домогательств, то Николай Павлович не отверг бы, конечно, соглашения, предложенного Наполеоном в январе 1853 г. и не разговаривал бы столь откровенно с Сеймуром о «больном человеке». Государь понял впоследствии ошибку Бруннова и не мог простить ему такой оплошности, но роковой шаг был уже сделан и возврата не было. В Англии родилось недоверие к слову Государя, а в Константинополе началась борьба и интрига. Гр. Нессельроде пытался уверить лорда Росселя, что Император вовсе не имел в виду раздела Турции, но было уже поздно. Лавина недоверия катилась и росла и «наш лорд Эбердин» остался без сторонников.

[1] Католикам, благодаря ловкости маркиза Ла-Валетта, сделаны были, в сущности, незначительные уступки, кои сводились к праву совершать богослужение у могилы Богородицы в Иерусалиме и иметь ключи от церкви Рождества Иисуса Христа в Вифлееме. («Рус. Стар.» 1902, июль).

[2] Пальмерстон писал 20-го мая 1850 г. Стратфорду-Каннингу, что при противоречивых интересах греческой и латинской церкви в эту минуту грозит возникнуть вопрос, который, вероятно, поведет к большим спорам (Бутковский, т. II стр. 20).

[3] «Всему свету известная правда есть», — писал канцлер граф Бестужев-Рюмин Императрице Елизавете Петровне в 1745 г., — «что ни одна держава без союзников себя содержать не может» («Историч. Вестн.» 1889 г., т. I, стр. 72).