Она поняла, кивнула.
Он налил простую воду, своего кипяточка, горячего.
– Ну что там было, страшно? Что делали вообще, раз не сердце?
– Страшно.
Там было очень страшно, но иногда становилось легко.
И никто не умирал.
Даже Илона.
Даже Любушка, у которой сахар был десять.
(Не осознала, что вслух.)
– Это много, что ли?
– Ну да. Она могла даже в кому впасть, не контролировала это вообще. Сдобные булочки ела, газировку пила.
– Ну и дура.
Ее кольнуло, повернулась на табуретке.
– Вот зачем так говоришь, разве знаешь Любушку?
Хотела грубее сказать, хуже, но отчего-то самой смешно стало: ведь это же из песни. Кто не знает Любочку, Любу знают все. Только не он, конечно, не про него. Он и песни не узнал, не улыбнулся.
– Тебе что, еще и петь велели?
– Не велели. Я сама.
– Может, не надо вечером?
– Да какой вечер – шесть часов. И я тихо пою.
– Не знаю. Всю жизнь тебя еще с площадки слышал. Иногда иду вот так из магазина – останавливаюсь, прислушиваюсь.
– И не нравилось?
Помолчал.
– Почему, нравилось.
В больнице не пела. Любушка, у которой сахар десять, пела.
Потом всем стало лучше – и Любушке, и другим женщинам в палате, и ей. Стали потихоньку выписывать – только кровати пустыми долго не стояли: приходили другие женщины, недолго наклонялись над тумбочками, потом ложились, лежали, скоро становились Настями, Сонями, Марьпетровнами; никто не становился Илоной или Любушкой, как будто и имена отслужили, отлежали свое.
Тогда ее выписали.
И она так радовалась, что никто не умирает.
– Слушай, а кофе у нас есть?
– Ты же сказала, мол, никакого кофе? От него давление будто бы…
Вдруг обрадовалась, что муж запомнил про кофе. Ведь давно сказала, в больнице, потом домой сколько ехали, а он все забывал раньше, не принимал во внимание. Оправдывался – мол, кровь в голове стучит, все вымывает: что было, чего не было.