Красные блокноты Кристины: читать начало книги онлайн

У него на столе пять нераспечатанных упаковок бумажных носовых платков.

Гипертония

За месяц впервые попробовала кофе, раньше боялась, запугали в больнице: давление, да с твоим давлением – разве кофе пить? никуда, никогда. Никакого чая, никакого кофе. Никакой соли. Понимаешь? Кашу себе рисовую варить начнешь – не досаливай. Иначе опять свалит, опять попадешь. И цепочку серебряную где-то в больнице потеряла, значит – забыла; вернешься.

Потому в детстве из больницы нужно было забирать даже драные тапочки, даже погнутую алюминиевую ложку. Если забирать – не вернешься. И она до сорока лет не возвращалась.

К сорока годам подошла обычно: дочь не выросла, кот не умер, муж не опротивел – любила мужа, все еще любила, хотя и сошлись семнадцати лет, в самую невинную, глупую пору. Тогда-то они и завели кота, который и до сих пор бодрый, веселый, хотя по всему было видно, когда с улицы забрали, что он уже взрослый, может быть, даже семилетний. Но не о ком было вздыхать, некого выслушивать из коридора (она все вспоминала маму – как горевала об их шестнадцатилетней Муське, все-то казалось, что та на кухне мяукает, мама бросалась смотреть, но, конечно, никого).

Так что радовалась, что никто не умирает.

Бабушка Настя живет, соседка, хотя у нее сахарный диабет и толстые-претолстые ноги, на которые смотреть страшно: вечно что-то белое, не вмещающееся, из туфель торчит, с синевой.

Николай Валентинович с работы живет, хотя его давно оперировали из-за рака.

Живут голуби без лапок.

Живут одноглазые котята.

Она жила с женщинами в палате две недели.

Они были старше, они были тяжелее.

Илона – самая тяжелая, не смеялась даже над собой, как остальные. Но только ничего не ела, хотя и была тяжелая, – ни пшенную кашу на воде утром, ни постный борщ и капусту в обед. Иногда еще были разгрузочные дни – давали кефир с ложкой сахара, печенье. И потом размешиваешь сахар, а он не растворяется, хрустит крупинками на зубах, а тебе все кажется, что это стекло: рассматриваешь в туалете красный израненный язык.

В эпикризе написали: индапамид пожизненно, исключить чай, кофе.

Почему пожизненно: пожизненно – это надолго, это очень надолго. В двадцать лет она бы и представить не могла, что бывает так надолго. Спрятала эпикриз в сумочку, вещи собрала. Еще не думала, что придется.

Ждала мужа.

Он забирал из больницы, сразу увидела, узнала издалека: грязноватая шапка, в помещении никогда не снимал, потому сразу намокала челка; вытирал испарину кончиками пальцев. Увидев, он выхватил из ее рук белый пластиковый пакет с чашкой и расколотым блюдцем, ночной рубашкой, хотя пакет совсем не тяжелый.

– Ничего, – она говорит, – вот только чай мы с тобой сегодня вечером не выпьем.

– Не выдумывай. Чай-то им чем не угодил?

Не поздоровался, не обнял, по голове не погладил. Не сказал даже, что рад, что все обошлось, что с сердцем – а подумали на него, и сейчас еще не все прошло – благополучно оказалось, пока благополучно, а дальше смысла нет загадывать.

Давление от него, она отвечает. Отмахивается. И тут она видит жалкое – он пришел в одной рубашке под курткой, хотя и холодно уже, свитер не помешает, а на ткани – разводы от стирального порошка, белые, заметные. Твердила – засыпай в машинку столько порошка, сколько в мерный стаканчик влезает, не надо на глаз сыпать, все равно точно не выйдет. Он отмахивался, и вот вечно получалось, что стираешь-стираешь, да только все равно перестирывать приходится, на полоскание отдельно ставить. А это еще полчаса. Так смотрела-смотрела в крутящийся барабан стиральной машинки, занимала себя. Он, конечно, не перестирывал, так и ходил с разводами, пытаясь изредка счистить мокрой рукой.

Так за две недели он стал слабым, белым, и чай горчил на языке. Он не вытаскивал пакетик, так и пил с ним, хоть и вредно. У тебя настоящий чифирь выходит, не выдержала как-то. Плечами пожимал – мол, выходит и выходит. Ему важно это было – чтобы чай, и не с печеньем, не с карамельками – с бутербродами с вареной колбасой, майонезом. Сам покупал, следил, чтобы в холодильнике всегда было. Когда забывал, и вовсе не пил, так, водичку горячую.

Кипяточек.

У них кипяточек – горячая вода.

А дома было – кипяченая вода, из графина, холодная. Так и не переучилась говорить, хоть он и не понимал вначале – что, мол, тебе чайник поставить? А то на улице дубак. Вода, вода, она заставляла себя, проговаривала. Не смогла.

– А Дашка где? – спросила она.

– Придет сейчас. Я сообщение написал, что мы дома.

(Дочь часто в последнее время стала уходить, но об этом – после, после, когда успокоюсь, смою с себя кислый запах больницы.)

– Что, кипяточку?

Он спросил, улыбнулся.