Красные блокноты Кристины: читать начало книги онлайн

Он плыл и плыл, а сзади никакой музыки – и если ослепнет прямо сейчас, то не сможет понять, где берег. И даже ее криков за шумом волн не услышит, будет плыть и плыть, пока руки не устанут. Тогда он перевернется на спину и прекратит.

Она, в слезах прищурившись на берегу в свои минус пять и не разглядев его головы в волнах, подумала, что даже не знает, на каком языке нужно будет звать спасателей.

Спасите, спасите, спасите. Спасите: чьи это слова, почему они тяжелы на языке?

Муж

Каждый день в девять часов вечера она звонит бывшему мужу; с новым нельзя плакать, с новым нужно быть хорошей и радостной девочкой, и она долго была такой, а потом перестала. Бывший муж выслушивает слезы, говорит, к какому врачу нужно пойти, если что-то болит, а когда можно перетерпеть самой, когда ничего страшного. И только он знает, когда ничего страшного, только ему и можно верить. И даже когда они расставались, она точно знала, что это ничего страшного, что нужно подождать и потерпеть, посидеть дома, полежать в постели, попить теплого чая с малиной и тогда молодой организм сам справится, ну что ты плачешь, почему тебя не утешает тот, другой?

Расчеловечивание

Каждый день она звонит оператору службы 112.

Ее знают, слушают, только недолго. Больше всего она любит, когда на звонки отвечает Полина – она сама придумала такое имя, потому что отвечающая сразу показалась похожей на Полину: серовато-русые пушистые кудри, на работе, впрочем, лаком приглаженные. Полина всегда заканчивает разговор одинаково.

Вам нужна помощь экстренных служб?

Она долго молчит, думает. На перилах балкона сидят голуби. На кухне, кажется, немного пахнет газом, но только потому, что она никак не могла утром зажечь спичку.

Нет, говорит она, наверное, нет.

Тогда я вынуждена закончить разговор, говорит Полина.

Да, конечно, торопится она и хочет что-то добавить, но не получается, слова не стекают с языка, а потом Полина кладет трубку.

Можно позвонить еще раз, но тогда точно будет другой диспетчер – без кудряшек, без розоватой помады, с чужим строгим голосом; разве только попросить его перевести вызов на Полину, но она знает, что не послушают. Уже делала раньше, пыталась.

Придумывала себе сердце, головокружение, нагоняла мыслью температуру, ощущала жар из-за закрытых дверей, чувствовала дым, гарь, открытую воду. Но потом совестливо исправлялась, говорила – все хорошо, не посылайте ко мне никого.

Потом Полина выучила ее имя. Светлана Васильевна.

Светлана Васильевна, она говорила, что у вас случилось?

Удивлялась только тому, что часто Полина говорила разными голосами. Звонким и хриплым. Низким и легким. Грудным, ласковым. Иногда скрипела, еле произносила, точно при ангине. Хотела ей леденцы посоветовать – пахнущие невкусными лечебными травами; те, что еще в детстве помогали; забыла название.

Нужно вспоминать, потому что иначе Полина совсем расчеловечится, станет всеми сразу, осколочками изойдет.

Я жизнь люблю и умереть боюсь

Ваш номер в очереди – тридцать шесть.

Ваш номер в очереди…

Голос повторяет и повторяет, а после включается музыка.

Кристина больше не может слушать. Кристине хочется узнать, опознать музыку. Это вальс, три четверти. Раз-два-три, раз-два-три… Дирижировать легко, больше всего любила, когда на три четверти – рука описывает треугольник, вот так. И рука Кристины чертит над смятым одеялом треугольник. Раз-два-три. Раз-два-три.

Музыка не останавливается.

Ваш номер в очереди – тридцать шесть.

Идет медленно, движется неторопливо. Хочется, чтобы музыку больше не включали, потому что начала действовать, раздражать – и хотя не узнала, уже не хочется узнавать, потому что она перестала быть красивой, непонятной, новой, она с комнатой сжилась: блеклые обои, вытертый пол, вон от ножек стульев следы. В детстве надо было особые кругляшки вырезать, чтобы пол поберечь, а здесь, на съемной, вроде и не нужно ничего такого. Но мама бы не смогла смотреть спокойно на страшные белые царапины на коричневой краске – точно бы побежала в строительный магазин, вернулась с какими-нибудь красящими мелками, обещающими убрать царапины, а то и вовсе с банкой краски.

Ваш номер в очереди…

Кристина замечает, что номер не меняется уже несколько минут, ничего – утешает себя, захватывает в горсть ткань пододеяльника, словно кулаки сжимает до боли, чтобы легче стало, – это просто кто-то говорит долго, может быть, с ним обсуждают лечение, срочное. Может быть, у человека температура сорок градусов.

(Смог бы он говорить тогда? Смог бы. Без разговора ничего не получится, ничего не выйдет – даже скорой нужно все говорить про себя, представиться, назваться. Или хотя бы поздороваться, если не можешь ничего больше.)