Животные в религиях: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Имитирование движений животного имело значение не только для подражания животному в магических целях, но и для приобретения, передачи и накопления охотничьего опыта. Возможно, именно для этой учебно-тренировочной цели и возникли охотничьи пляски, магический характер которых проявился позднее.

Рациональный характер имели первоначально, по-видимому, все магические обряды над промысловым инвентарем, существовавшие у многих рыболовческих и охотничьих народов. В их основе лежит многовековой опыт охотников, приспособившихся к тонкому чутью зверя. В саамском мифе олень, рожденный девой, хочет жениться на дочери человека. Мать говорит ему: «Сынок, ты не сможешь жить с человеческой девушкой. Она другого запаха. Она не сможет быть чистой, как ты. Ты мяндаш — дикий олень. От ее запаха ты всегда будешь прядать ушами. Тебе не будет терпения жить в своем доме»^[38]. С боязнью жилого запаха связаны как многочисленные табу, так и обрядовые окуривания орудий охоты, сетей и т. п.

Например, якутские охотники осенью перед охотой окуривали орудия охоты над огнем. Манси натирали лук-самострел пихтовыми ветками. Восточносибирские русские охотники вымачивали капканы в настое травы. У бурят нельзя было на охоте бросать в костер шерсть, тряпки, войлок, т. е. предметы, при горении которых выделяется острый запах, способный отпугнуть зверя. Нельзя было опаливать на костре птиц, зверей, сушить перед огнем портянки. Охотники не держали в жилом помещении капканов, сетей, оберегая их от жилого запаха, который зверь может учуять. Точно так же обстояло дело с запретами по отношению к женщинам. Накануне выхода на промысел охотники у многих народов не должны были вступать в половые сношения. У некоторых существовал запрет мыться в бане после женщин. «Охота — чистое дело, дичь любит только чистого человека» — характерное выражение охотника-коми. Эти запреты и меры предосторожности, рациональные в своей основе, впоследствии приобрели магический, колдовской характер. Например, женщинам многих народов нельзя смотреть на убитое животное, прикасаться к нему, есть некоторые части его тела (голову, сердце и др.).

Таким образом, если происхождение промысловой магии связывается с тотемизмом и рациональными приемами охотничьей практики и относится к древнейшим периодам человеческой истории, то развитие промыслового культа с его сложными системой взглядов на духов-хозяев и обрядностью характерно для более развитых народов, переживающих эпоху разложения первобытно-общинных отношений.

Культ медведя

У эвенков медведь считается младшим братом матери. В медвежьем мифе рассказывается о браке эвенкийской девушки и похитившего ее медведя. Медведь встретил ее брата и, погибая от его стрелы, признался эвенку, что он его зять, наказав впредь только зятю снимать с него шкуру и хоронить.

Снимая шкуру, охотник «беседует» с медведем. Зверь как будто жалуется, что его убили пуля и ружье, а охотник убеждает его, что тот сам себя убил, играя с ружьем. Тут же, в лесу, во время свежевания туши достают сердце и печень, не отделяя их от горла и головы. Старший из охотников разрезает сердце на куски и первым съедает один из кусков, за ним в порядке старшинства сердце едят остальные охотники, и снова все каркают по-вороньи. При свежевании туши кости расчленяют по суставам. Уходя из леса, исполняют обряд, напоминающий прощание с покойником: стреляют из маленького лука в брюшину медведя.

У отдельных групп эвенков особый обряд составляло приготовление внутренностей и сердца медведя с топленым салом и поедание этого блюда. Оно готовилось в особом котле. По верованиям многих народов, сердце и внутренности являлись средоточием жизни, поэтому с ними обходились так бережно. Иногда для похорон кости медведя собирали на помосте в анатомическом порядке.

Очень интересный комплекс обрядов медвежьего культа зафиксирован у кетов. Кетский медвежий миф рассказывает: «Когда-то жил в лесу кайгусь — лесовой человек, сын медведя и женщины. Шесть лет ему было, до семи не дошел, задумал жениться, девку у людей взять. Отец не велел: „Мал еще, подрасти надо“. Сын на своем стоит. Отец тогда семь шагов (следов) отсчитал, до восьмого допрыгнуть велел: „Допрыгнешь — к людям иди, не сможешь — нельзя идти, убьют тебя люди“. Рослому допрыгнуть легко, сын маленький был, не смог, но все-таки к людям пошел, взяв в подарок платок и платье. Идет, идет по тайге, навстречу ему бурундуки. „Куда идешь?“ — спрашивают. „Я к людям жениться иду“. — „Не ходи, назад не вернешься, убьют тебя люди“. Не послушал кайгусь, рассердился, убил бурундуков стрелой из лука, дальше потел. Навстречу ему белки: „Куда идешь?“ — „Я к людям жениться иду“. — „Не ходи…“ (и т. д. Кайгусь встречает также колонков, горностаев, соболей, росомах и волков; со всеми у него происходит одинаковый разговор, всех он, рассердившись, убивает). Пришел медвежий сын… к реке, где чум старика стоит. Дочь старика за водой пошла. Кайгусь схватил ее и ушел с ней в тайгу. Поздно уже хватились люди — нет дочери старика, медвежий след узнали. Утром небо посветлело, старик людей собрал, пальмы наточили, медведя гонять стали. Гоняли, гоняли; дочь старика, жена медведя, погоню слышит: „Это отец нас гоняет с людьми“. Кайгусь решил подарок, выкуп… отцу жены оставить — копку (кучку) бурундуков ему оставил. Люди медведя гоняют, видят — бурундуков много лежит. Старику говорят: „Это муж твоей дочери выкуп тебе оставляет, не зверь он, зачем гоняешь“. Старик не слушает, дальше гоняет. Кайгусь погоню слышит, копку белок — старику подарок — оставляет (затем кайгусь также оставлял кучки колонков, горностаев, соболей, росомах и волков). Старик дальше гоняет, уговоров людей не слушает. Сын медведя уже уставать стал: „Я все им оставил, все равно убьют“, — говорит. Остались только платок и платье, оставил и их медведь. Старика люди уговаривают: „Ведь человек идет, сколько подарков оставил, не гоняй его“. Не слушает их старик, дальше гоняет. Тогда кайгусь говорит жене: „Все равно убьют они меня, пугаю я их. Если не убьют, то мы не как лесные звери, а по-человечьи ходить будем. Если меня убьют, пусть правую руку отрезают, пусть бросают, сколько дней сидеть буду, чем кормить меня, пусть узнают. На бересте пусть рисуют, норку (кожу с носа и губ) пусть оставляют. Мои кости пусть гложут, ребра пусть связывают, голову, кости в сторону пусть относят“. Сказал все это и ушел людям навстречу. Старик его убил, дальше пошел, видит — дочь стоит, плачет: „Зачем мужа моего убили!“ Старик дочь взял, народ домой ушел. Мясо домой таскали. Лапу бросали, на бересте тень медведя, душу, рисовали. На руках, ногах, шее медь красную протыкали — так он сказал. Дочь мясо есть не стала. Три дня гостил медведь: юколу, утичий жир ему ставили. Кости собирали, ребра корой черемухи связывали. Потом все в лес унесли, на пеньке оставили. Когда тень на землю упала^[40], медведь-сын пошел к отцу. По пути весь народ его встречал — бурундуки, белки, колонки, горностаи, соболя, росомахи, волки, стыдили, что не послушался. К отцу в чум (берлогу) пришел, вниз упал, только кости гремели»^[41].

Своеобразен обычай кетов выращивать медвежат, взятых от убитой медведицы. Содержала медвежонка бездетная семья, заботясь о нем, как о ребенке, называя дочкой или сыном. Его держали в чуме, водили в гости, угощали лакомствами, надевали на него ожерелье-ошейник, серьги и браслеты из красной меди. Когда он подрастал, его брали на охоту, чтобы он предупреждал о приближении дикого медведя. После трех лет медвежонка, не снимая с него украшений, отпускали в тайгу. Всех предупреждали, что отпускают «сына» или «дочь»; выращенного медведя никогда не убивали.

Особое отношение к медведю было свойственно всем народам Северного полушария, жившим в тайге и тундре, где водится медведь, белый или бурый, — народам европейского, азиатского и американского Севера. Культ медведя широко был распространен у народов Сибири и Дальнего Востока: хантов, манси, ненцев, кетов, эвенков, коряков, чукчей, камчадалов, айнов, орочей, сороков, нивхов, нанайцев, удэгейцев, ульчей.

Убиение медведя, свежевание туши, поедание его мяса и забота о его останках были обставлены у этих народов целым рядом церемоний, получивших название медвежьего праздника или медвежьей пляски. Праздник приурочивался к удачной охоте на медведя. Образу медведя как священного зверя посвящены особые мифы. В культе медведя наиболее полное и яркое выражение нашел миф умирающего и воскресающего зверя: «Обряды, выполняемые по случаю умерщвления священного зверя у… охотничьих народов, почти всегда связаны с верой в то, что убитый медведь оживает, возродится хотя бы в лице других особей того же вида. Это широко распространенный „миф об умирающем и воскресающем звере“ (В. Г. Богораз), аналогичный мифу об умирающем и воскресающем божестве растительности у земледельческих народов. Люди, не желая лишаться покровительства со стороны убитого зверя, просят не сердиться на них, выдумывают всякие оправдания: не мы-де тебя убили, а русские и т. п. Так оправдываются охотники перед медведем, убитым даже на охоте…»^[42]

В почитании медведя переплетаются черты тотемического и промыслового культов. Это видно на примере подставных имен медведя. Нигде его не называли по имени, обычно называя «зверь», «хозяин», «старик», «дедушка». Ханты и манси называли его «лесная или горная женщина», «мудрый священный зверь», «старик, одетый в шубу», «когтистый старик», «добрый мужичок», «добрый могучий богатырь», «умный старичок»; кеты — «шерстной человек», «лесовой человек»; у якутов это «господин», «хозяин леса и гор», «владыка чащи», «князь зверей»; у айнов — «сын горного бога», «горный бог», «дорогое божественное существо»; у бурят — «царь-человек» и т. д. Здесь на отношение к медведю перенесены отношения людей. Русское название «медведь» — тоже описательное, подставное имя («мед ведающие», или «медоед»), названия этого зверя на германских, англосаксонских и литовском языках означают «бурый» (beran — герм., bera — англосакс., beras — лит.; отсюда, вероятно, наше «берлога»).

Но у медведя есть подставные имена иного характера. Они свидетельствуют о тотемическом характере медвежьего культа: везде, от Скандинавии до Северной Америки, к нему обращались с уважением, как к человеку пожилого возраста, называя «отец», «дед», «дедушка», «старик» и т. п. Эвенки называли медведя «амака», «эхэ» (дед, старик), медведицу-«эбэкэ», «эбэчи» (бабушка, старуха) или «атырканда» (большая старуха); кеты-«кыпь» (дедушка), «бат» (старик), у них же известен в отношении медведя и другой термин — «кой», что означает «отчим», «мачеха», «дядя с материнской стороны». У эвенов медведь почитался как дедушка, брат их прародительницы Дантры. Окружив берлогу, они брались за руки и пели: «Дедушка медведь, наша бабушка, а твоя старшая сестра Дантра велела, говорила тебе: „Не пугай нас, умри“». Телеуты и шорцы называли медведя «тай» (дядя по матери). Выходя на след медведя, охотник-тлинкит говорил: «Шурин моего отца, пожалей меня. Дай мне удачу» (шурин отца или брат матери при матрилинейном счете родства был ближайшим родственником).

Однако некоторые черты обрядов, связанных с медведем, свойственны только промысловому культу. Например, сборы на медвежью охоту окружены таинственностью и сопровождаются некоторыми табу и мерами предосторожности. О предстоящей охоте обычно говорили мало, односложно («Надо зверя выслеживать»). У эвенков, как мы видели, запреты распространялись не только на охотников, но и на остающихся на стойбище женщин и детей.

Во время охоты также существенное значение имело соблюдение ряда обычаев. «Медведь умен, как человек, даже умнее: он все может, все знает и понимает, и если не говорит, то только потому, что он не хочет», — так говорят якуты. Поэтому надо опасаться его гнева и вести себя следует скромно, осмотрительно. Саамы считали, что медведь слышит все, что про него говорят, поэтому во время охоты его не называли по имени, не говорили о нем ничего плохого. У камчадалов нельзя было наступать на след медведя. Кеты говорили, что хвастаться удачной охотой на медведя, говорить о нем плохо — крайне опасно: «Скажешь несколько раз плохо, пойдешь на охоту, найдешь хорошее место, но тут из-за валежника поднимется медведь и сгребет тебя».

Извинительные обряды на охоте — также деталь промыслового культа. У многих народов Сибири и Северной Америки существовал обычай обращения к убитому медведю. Так, орочи, убив медведя, обнимали его и говорили: «Пришел, здравствуй, спасибо». Это приветствие, как и ряд других обрядов, совершаемых над только что убитым медведем, имело целью умилостивить его, отвести от себя вину за его убиение. Кеты, подняв медведя из берлоги, говорили ему: «Ты не сердись, дедушка! Пойдем к нам в гости!» — и убивали его. Долганы будили медведя в берлоге криками и говорили: «Удержи свой гнев». Убив медведя, они водили вокруг него хоровод и говорили: «Не мы тебя убили, сам умер. Плохо не думай и впоследствии наших детей не трогай». При подходе к берлоге эвенки говорили: «Дедушка, тебя убивает ворон». Эвенки киндигирской группы обращались к медведю в берлоге: «Не тунгус пришел к тебе, а якут заблудящий! Помаленьку вылезай, отец». Норвежский охотник, убив медведя, говорил ему: «Не я тебя убил, а ружье тебя убило». У других народов смерть медведя приписывалась разным животным либо считалась наградой за его «праведную» жизнь.

Такое же значение имели другие обычаи на охоте. Кеты, например, убив медведя, тушу оттаскивали к костру, чтобы «глаза медведя не видели своей берлоги». Рассказывали, что однажды охотник убил медведя и, не оттащив туши, пошел за людьми. В дороге он вспомнил, что забыл огниво, вернулся, а медведь ожил и растерзал его. Охотник дополз до людей и, умирая, сказал: «Жить дальше будете, убив медведя, оттаскивайте его от берлоги дальше, чтобы ее не увидел, а то оживать сердитый будет». Якуты не нападали на медведя врасплох, а сначала будили его, толкая в бок шестом. Тут же в лесу охотники, соблюдая определенные обычаи, свежевали медведя. Медведь, по представлениям многих народов, являлся одновременно и зверем, и существом высшего порядка, и в то же время подобным человеку. У кетов медведь — «как человек, шкура — только одежка, как у нас». В связи с этим обряд снятия шкуры медведя у многих народов одинаков. Шкура считается шубой медведя, и снимается она так, как снималась бы одежда с человека.

После разрезания палочек шкуру сдирали с туловища, оставляя ее на лапах и голове; у некоторых народов голову и лапы отрезали от шкуры сразу, у других — в конце праздника.

Мясо медведя привозили в селение и варили во время или после праздника, а шкуру с головой укладывали в почетном месте и «угощали» медведя-«гостя». Саамы клали убитому белому медведю кусок соленой рыбы и говорили: «На, не говори дома, что ты был в гостях и тебя не накормили. Пусть придут и другие, мы их тоже накормим». Североамериканские индейцы, убив медведя, подносили дары его отрезанной голове.

Само празднество было направлено на то, чтобы хорошо встретить «гостя», угостить его и отвести от себя вину за причинение вреда. Поэтому содержанием праздника были пляски зверей, на которых отводилась вина, песни и пляски, рассказывающие о жизни и смерти медведя, угощение медведя, извинительные обряды и наконец ритуальное вкушение медвежьего мяса. Например, индеец кроу (степи Северной Америки) на медвежьем празднике исполнял медвежью пляску и угощал гостей мясом. К столбу привязывалась шкура медведя, а вокруг нее кружились все участники празднества. На медвежьей пляске у камчадалов хозяин обносил всех присутствующих куском мяса, срезая его острым ножом у самого рта гостя. Медвежий череп обвивали сладкой травой, приносили ему подарки, просили прощение за убийство, просили медведя не сердиться и сообщить родичам, что его хорошо принимали. У коряков шкуру медведя с головой встречали женщины с факелами. Одна из женщин наряжалась в медвежью шкуру и танцевала, уговаривая медведя не сердиться, быть милостивым. На особую дощечку клали мясо и угощали медведя: «Ешь, приятель». Индейцы тлинкиты на медвежьем празднике перед обрядом сожжения внутренностей медведя обращались к его туше: «Я твой сородич. Я беден, поэтому я охотился на тебя».

Особая забота проявлялась о черепе и костях медведя. Их не рубили, а разделяли по суставам, собирали после ритуальной трапезы и хоронили в специальных местах: на помостах, пнях, деревьях, в амбарах, в глухих местах леса, позднее стали зарывать в землю или бросать в озеро. У некоторых народов был известен обычай собирать кости медведя в анатомическом порядке, связывать и составленный таким образом скелет хоронить на помосте (у эвенков, юкагиров, амуро-сахалинских народов, финнов, североамериканских индейцев). Череп, лапы, шкура были предметом особого почитания, их хранили вместе с семейными или родовыми святынями. Такие части тела, как уши, язык, кожа с носа, половые органы медведя, отрезались и особенным образом сохранялись (чаще всего их вешали на дерево в специальном месте). У некоторых народов глаза медведя проглатывал охотник, убивший его. Кетский охотник надевал маску из кожи, снятой с лобно-носовой части и губ медведя, изображая его на празднике. Сохранение этих частей должно было способствовать «возрождению» зверя.

В медвежьем празднике есть обряды очень древнего происхождения — это так называемые фаллические обряды, призванные обеспечить сохранение и размножение животного. Они выражаются в особом ритуальном отношении к половым органам медведя, в употреблении во время танцев специально сделанных деревянных фаллосов, в исполнении сценок эротического характера, а также песен и танцев нескромного содержания и, наконец, в свободе отношений между полами во время праздника (например, у хантов и манси).

Так, у эвенков Хантайского озера после поедания мяса медведя кости и череп его в анатомическом порядке привязывались к шесту. Затем все мужчины по очереди изображали борьбу с этим подобием медведя и, повалив его на землю, имитировали половой акт. Долганы во время праздника тоже инсценировали половой акт с тушей убитого зверя. Ритуальные церемонии над половым органом медведя проводили во время медвежьего празднества и эвенки. Обычно инсценировка или имитирование полового акта, намеки на него, обряды фаллического характера означали в прошлом магические действия, способствующие размножению животных. Подобные обряды известны и в отношении других животных, они находятся в той же связи с праздником умирающего и воскресающего зверя. Например, на празднике в честь белухи у коряков женщины во время пляски делали движения, как будто отдаваясь животному, приговаривая: «Дорогой гость пришел».

Помимо этих общих черт, в той или иной форме присущих культу медведя у всех народов, особым своеобразием отличались медвежьи празднества у обских угров и амуро-сахалинских народов.

У хантов и манси помимо медвежьих праздников по случаю удачной охоты на медведя устраивались еще и периодические праздники, проводившиеся в честь медведя — предка одной из фратрий (Пор). Периодические празднества проводились в течение семи лет ежегодно зимой, затем наступал семилетний перерыв. Они справлялись в специальном общественном доме («танцевальной избе») в поселке, считавшемся центром фратрии Пор (поселок Вежакоры на Оби). В ряде мифов говорится о превращении медведя в человека и человека в медведя. Сам медведь оказывается сыном женщины Мощ, превратившимся из человека в медведя. В традиционных песнях вина за смерть медведя отводилась на людей фратрии Мощ, для которых не существовало запрета убивать медведя и есть его мясо. Здесь особенно четко проглядывают тотемические черты культа медведя. Лишь позднее, с утратой некоторых древних черт праздника (его фратриального характера), вина стала переноситься на русских, принесших огнестрельное оружие в Сибирь («Не я тебя убил — русское ружье тебя убило»). Первоначально на медвежий праздник или пляску допускались лишь члены фратрии Пор, позднее стали допускать всех, даже русских.

[38] В. В. Чарнолусский. Легенда об Олене-человеке. М., 1965. С. 55–56.

[40] По поверьям кетов, медведь «возрождался» и начинал новую жизнь с того времени, когда завернутые в бересту (на ней рисовали его душу-тень) кости медведя высыхали и падали на землю с пня или дерева.

[41] Е. А. Алексеенко. Указ. соч. С. 93–94.

[42] С. А. Токарев. Религия в истории народов мира. М., 1965. С. 195.