Будто повинуясь таинственному зову, Лючия обернулась и резко двинулась к столу. Ее неестественную, неровную походку подчеркнуло противное карканье вороны, доносившееся с улицы.
Казалось, все движения совершала не она. Словно ее телом завладела чужая сила, которая играла ею, как капризный ребенок своей игрушкой, пока та не надоест.
– Ты хочешь есть? – спросила Лючия. И Мирко опять услышал тот же гул, чуть более низкий, чем ее голос. Будто внутри нее шевелились тысячи крошечных существ, пытающихся подстроить свое бормотание под звуки, производимые гортанью.
Руки Лючии скользнули вниз и, подрагивая всеми пальцами, замерли на животе; причем каждый палец жил своей отдельной жизнью.
Живот раздулся до невероятных размеров, кожа натянулась, как на барабане. Казалось, он вот-вот лопнет, и Мирко снова попытался закричать – настолько немыслимо было видеть то, что видели его усталые глаза. Настолько страшно стало ему за жизнь своего ребенка. Он поднял руку ко рту, но в глазах вдруг начало двоиться, как на экране сломанного телевизора.
По животу Лючии вился серпантин узловатых бугристых вен, похожих на плохо связанные между собой веревки. Под кожей постоянно что-то шевелилось, вздрагивало, слышалось непрекращающееся плюханье и хлопки. Пупок превратился в узкую щель фиолетового цвета, которая открывалась и закрывалась в такт частому сердцебиению, как идиотский глаз.
– Ззззачеммммм ттты эттттто сссссдделлллал? – прогудела Лючия, огибая стол.
Она подходила все ближе.
– Я не знаю. Не знаю! – пробормотал Мирко. – Не знаю. Помоги. Мне плохо, сокровище мое.
Сокровище. Какое нелепое слово! На этой кухне не осталось ничего ценного, тем более ничего, что стоило бы беречь и защищать.
На этой кухне реальность стала чудовищной ошибкой, а Мирко был зрителем и не мог ничего изменить.
– Я ужасно хочу есть, – заявила Лючия, жадно вцепившись в оставшееся от романтического ужина ребро ягненка.
Ее огромный белый уродливый живот захватил власть над миром. Теперь к шуму примешивался глухой смех, гоготание мучительного удовлетворения.
И когда из пупка жены со стоном выстраданного облегчения полился каскад то ли крошечных яиц, то ли белесых личинок, Мирко понял, что сейчас умрет.
Он сполз со стула, тело содрогалось в конвульсиях.
…беременная самка отправляется на поиски подходящего места, чтобы отложить яйца, а самец вскоре умирает… – Мирко беззвучно пошевелил губами.
Оранжевый свет затопил кухню, словно ночью под одеялом на несколько секунд включили фонарик, а потом все поглотила тьма. Последнее, что увидел Мирко, была его жена, поглаживавшая живот, – она склонила голову набок, а из огромных и красных, как у насекомого, глаз, смотрящих в его сторону, струился бездушный свет.
Дождь за окном усилился внезапно, превратившись почти в ливень, и потоки воды обрушились на клумбы и стену – с гневом, которого заслуживают предатели и убийцы.
Шаткое положение
Автобус, как таракан, полз по шоссе Сестриере, разбавляя голубыми красками молочную белизну пейзажа. Всю ночь сыпал снег, и эта густая сухая пыль превратила дороги в выгребные ямы.
Сидевший сразу за водительским креслом Главко Ориоли прижался лбом к запотевшему стеклу, по которому гонялись друг за другом крошечные капли. Еще несколько минут, и он снова зайдет в свой офис после целого месяца оплачиваемого простоя. Небольшая фирма в городке Идраска под Турином тонула в бушующем океане кризиса, охватившего весь мир; он, служащий административного отдела, хорошо это знал. Даже слишком хорошо.
Как и многие другие компании – спутники умирающей звезды «Фиат», – фирма S. T. F. Spa, специализирующаяся на производстве автомобильных подшипников, имела все шансы закрыться и оставить без работы Главко и еще восемьдесят человек.
Заверения директора оказались пустыми словами, а антикризисные меры ни к чему не привели. Во всяком случае, не помогли его начальнику, Джузеппе Мартинелли, этому льстивому ублюдку, который за кресло руководителя и родную мать бы продал. Он все-таки не выдержал давления. И две недели назад принял лошадиную дозу снотворного и антидепрессантов. Жена нашла его сидящим на унитазе со спущенными штанами. Мартинелли был чистюлей и, видимо, решил, что в момент смерти сфинктеры расслабляются и может произойти нечто не очень приятное. В руках мертвый Мартинелли держал официальное письмо, объявляющее о простое. Никаких объяснений, никаких предсмертных записок для жены и детей, ничего. Бедняги, на похоронах они выглядели растерянными, не понимая, что произошло и почему.
Да, Главко видел в глазах Мартинелли страх потерпеть неудачу и лишиться блестящих карьерных перспектив, но такого поступка не ожидал. Да и кто мог ожидать?
«У некоторых людей в жизни есть только работа. Это ужасно, – подумал Главко, с тревогой глядя на часы. – Ну, Мартинелли хоть из окна не выбросился. Все же на дворе не 1929-й»,[8] – ехидно добавил он про себя.
Главко вспомнил, с каким надменным видом Мартинелли ходил по коридорам офиса, с какой ухмылкой заставлял работать сверхурочно без всякой необходимости. Джузеппе был из тех, кто не любил слышать «нет».
– Работая сверхурочно, мы показываем, что готовы поддержать престиж нашей фирмы. Что эта работа для нас важна.
Стыдно признаться, но со смертью Мартинелли Главко наконец почувствовал себя свободным от угнетающего присутствия начальника. За это его мучила совесть, особенно по ночам, когда он валялся в постели без сна. Но чего греха таить, в том, что босса теперь нет, много плюсов: больше не надо оставаться после работы, не надо выслушивать его лживые лицемерные обещания. Господи прости, но разве можно об этом не думать?
Интересно, кого назначат на место самоубийцы? Бруно Гая, Памелу Денизи или новенького, чьего имени он так и не запомнил? Конечно, не его, Главко: во-первых, он человек замкнутый и довольно нервный, к тому же отдающий много времени творчеству, которое не имеет ничего общего с основной работой. Вряд ли оно его прославит. Но, по крайней мере, это хороший способ самореализации.
Главко высморкался, словно вместе с носом надеялся очистить и голову от разных мыслей.
[8] Автор имеет в виду биржевой крах 1929 года, который считается одной из главных причин Великой депрессии. После обвального падения цен акций на бирже, по Америке прокатилась волна самоубийств.