Положив пакет на стол, Мирко сжал ее руку в ответ. Хотел посмотреть ей в глаза, но взгляд жены блуждал по углам комнаты, куда не добирался свет свечей. Мирко молчал. Внутри живота, за пупком, что-то глухо пульсировало. Он знал, что ведет себя как дурак, но не мог сказать ничего вразумительного.
Мирко не понимал, что чувствует. Уж очень противоречивыми были эмоции: удовлетворение, радость,
ты выполнил свой супружеский долг, ты настоящий мужчина, отвечающий за продолжение рода, ты будешь отцом,
но в то же время тоска и сомнение
готов ли ты к тому, что теперь твоя жизнь изменится самым кардинальным образом, сможешь ли справиться с этим экзистенциальным катаклизмом, станешь ли хорошим отцом?
– Да, – пробормотал он. Голова закружилась. – Это потрясающе.
Лючия с мокрыми от слез щеками подошла и обняла его, а он сидел, все еще не в силах переварить новость, прижавшись головой к ее животу.
В котором, сливаясь воедино и размножаясь, клетки образовывали гранулы, обретали четкие формы и покрывались оболочкой. Невидимые глазу, надежно спрятанные внутри, но живые, пульсирующие, энергичные, они творили чудо новой жизни, формируя крошечный организм в необъятности мира, космоса.
Одни муравьи рождаются, другие умирают, – пронеслось в голове у Мирко, а потом он подумал, что, наверно, это нормально, ведь люди обычно так и делают – разрушают и творят, порой не зная зачем.
После бесконечных объятий, поцелуев и слез они доели ягненка. С таким же удовольствием Мирко мог бы жевать пенопласт. Он выпил больше, чем нужно, и был крайне возбужден – то его охватывал восторг, то глодала тревога. В конце ужина и Лючия позволила себе полбокала, чтобы запить десерт.
Под убаюкивающий стрекот цикад, льющийся из открытого окна, они занимались любовью, и Мирко проникал в Лючию нежно, словно боясь причинить боль ей и ребенку.
Они заснули в обнимку, и лунный свет освещал их потные насытившиеся тела, погрузившиеся в блаженный сон в сладком изнеможении.
В грязи копошились какие-то твари. Головы и животы пульсировали, как налившиеся гноем бубоны, скопившиеся в многовековой толще земли, сквозь которую продирались мясистые и сильные корни покрытосеменных, чтобы высосать питательные вещества из гнилой почвы. И раздавался гул. Несмолкаемый вездесущий гул, вибрировавший в пустотах мироздания, надоедливый, как бесконечные громовые раскаты.
Скопище дрожащих крошечных тел и конечностей исчезло, когда Мирко открыл глаза.
Но гул – нет.
Мирко лежал в постели и не мог пошевелиться, словно что-то давило на грудь. Да, ягненок – не самая легкая пища, особенно если запить его литром просекко, а закусить оливье, анчоусами с зеленью и ветчиной с дыней. Ему было плохо. Слабость, головная боль, ломота в конечностях. Либо ужин не переварился, либо он заболел гриппом. Его знобило, хотя еще вчера вечером ему казалось, что в комнате жарко. На бедре засохла лужица спермы, склеив волосы и больно стянув кожу.
Лючия храпела.
А кроме ее безмятежного храпа Мирко слышал гул. Затаил дыхание, но так и не смог понять, откуда тот доносится.
Сполз с матраса, но стоило ему встать, как в животе словно что-то опрокинулось. Он зажал рот рукой и выбежал из спальни, зная, что если не поторопится, то его вырвет прямо на ходу.
В коридоре он пошатнулся и оперся на комод из «Икеа». Здесь гул стал тише.
Его стошнило в раковину, и Мирко зажмурился, чтобы не видеть плохо переваренных кусков ягненка, которые выскакивали из пищевода, как крысы из затопленных труб.
Тошнота сменилась болезненным состоянием и гнетущим чувством пустоты. Волосы прилипли к покрывшемуся холодным потом лбу. Мирко выпил пару глотков воды, как мог отмыл раковину и вернулся в спальню. Лючия сидела на кровати, голая – на обвисшую грудь и покрытые целлюлитом бедра падал лунный свет.
Она смотрела в никуда широко раскрытыми глазами.
– Эй? – окликнул ее Мирко. – Ты меня слышишь? Я плохо себя чувствую…
Жена не ответила. По крайней мере, ничего не сказала. Она спала, под приоткрытыми веками виднелись остекленевшие глаза.
Вдруг голова Лючии чуть-чуть склонилась набок,
Тик
и этого было достаточно, чтобы ее тень на стене напомнила Мирко насекомое. Губы жены медленно раскрылись.
И гул стал громче, заполняя спальню.
Мирко отступил назад.