Это она.
Гул шел из нее, тот самый гул, который всю ночь преследовал его во сне, а потом мучил наяву с самого пробуждения. Неужели человеческий организм способен издавать такие звуки? Он прислушался, стараясь убедить себя, что все это ему снится, хотя физические ощущения – холод плитки под ногами, тошнота, головная боль – были слишком реальными, да и набор звуков, разносящихся эхом по комнате, кажется, приобрел смысл.
– Ззззачеммммм ттты эттттто сссссдделлллал?
Потом, медленно-медленно, жена закрыла рот. И, прежде чем Мирко успел сделать шаг, рухнула на кровать, как будто ее кто-то сильно толкнул. Натянула простыню на голову и захрапела.
Шум прекратился.
К горлу снова подкатила тошнота.
Мирко побежал в ванную и исторг желудочный сок, желчь и страх.
Ни смелости, ни сил вернуться в спальню у него больше не было.
И он сделал то, что рано или поздно делают все мужья, – провел ночь на диване в гостиной, хотя причиной этого была не ссора, а растерянность и паника, особенно при мысли о том, что его разум начинает проваливаться в бездны, куда лучше не заглядывать.
Ты станешь отцом – вот последняя здравая мысль, которую удалось сформулировать его воспаленному мозгу. Но легче от нее не стало.
Мирко заснул нездоровым сном – от нервов его знобило, кидало то в жар, то в холод. Ему снились пастбища на холмах, пустыни, сухая листва, безликое небо орехового цвета и огромные зияющие трещины, из которых высовывались, что-то вынюхивая, дрожащие усики.
Звон посуды на кухне разбудил Мирко, вернув его в реальный мир. В горле покалывало. Мирко зашелся сухим, резким, скрипучим кашлем. Нужно попить – и чем быстрее, тем лучше.
Через стеклянную дверь в гостиную сочился свинцовый, унылый свет, а оконные карнизы глухо пели под ударами капель начавшегося дождя.
Веки Мирко склеились от ночных выделений, к ним прилип край простыни. Он сполз с дивана, как змея, которая сбрасывает шкуру. Руки и ноги не слушались. Придется брать отгул, подумал Мирко, и потащился на кухню, пытаясь привести мысли в порядок.
– Лючия?
Споткнувшись, поскользнулся и почувствовал, что пол залит какой-то жижей. Схватился за дверной косяк, чтобы не упасть, и потер пальцами веки, пытаясь продрать слезящиеся глаза и сфокусировать зрение.
Сквозь мутную пелену увидел Лючию.
– Дорогая?.. Какого хрена тут происходит?
Слова с трудом вылезали изо рта – Мирко казалось, что он, как червяк, наелся перегноя. На кухне творилось невообразимое. Жена стояла у плиты спиной к нему, широко расставив ноги, то и дело вздрагивая, как тарантул. И вилкой что-то яростно мешала в миске. На полу повсюду валялась скорлупа от яиц, рассыпанная мука, виделись лужи разлитого молока. Сначала Мирко решил, что она просто ходит во сне.
Одежды на Лючии не было. Ее тело с первыми признаками увядания могло бы стать биологическим тотемом человеческого разложения, необратимого механизма, запускающегося около тридцати пяти. При каждом движении вялая плоть – шероховатая кожа ягодиц, ляжки в лопнувших капиллярах, жировые складки на талии – колыхалась, как большие белые волны.
Мирко бросил взгляд на стол: Лючия приготовила фантастический завтрак. Остатки с прошлого ужина, закуски, фрукты, сыр, кусочки хлеба. Некоторые продукты на тарелках сморщились и покрылись какой-то полупрозрачной пленкой – то ли слизью, то ли спермой. В глубокой тарелке с молоком плавали овсяные хлопья и кусочки чего-то черного, – может, кофейные зерна.
– Лючия?
Она наклонила голову набок
Тик. Тик
не поворачиваясь.
– Мирко, я так хочу есть, ты даже себе не представляешь, – пожаловалась Лючия, локтем прижав сковороду к боку. Казалось, ее тело вдруг стало негнущимся, жестким, как у манекена. – Наверное, из-за беременности. Ты хочешь? Я готовлю панкейки, на тебя сделать?
– Панкейки… Ты что, с ума сошла?
Стены, картины, оголенное тело жены закружились вокруг Мирко сумасшедшим вихрем. Он неуверенным шагом зашел на кухню и облокотился о край стола, чтобы головокружение прошло.
Нужно посидеть. Господи, что с ним происходит?
Вонь, как безумная ярмарка всевозможных отвратительных запахов – рвоты, испорченной пищи, крови, железа, – камнем обрушилась на его обоняние. Он рухнул на стул, покрытый омерзительной кашицей. Пошевелил губами, хотел что-то сказать, может, закричать, но так устал, так бесконечно устал, что с его губ сорвался лишь жалкий, резкий стон.