Он перегнулся через стол. И оказался лицом к лицу с женой.
— Скажи, о чем я говорил тебе последние четверть часа?
— Понятия не имею, — ответила мама. — Но я знаю, что ты не говорил ни о деревьях, ни о птицах. Даже и о ручейке не говорил.
— А? Хорошо. Прекрасно. Это все, что ты запомнила?
— Я в этом уверена.
— Я тоже. Слушай, я расскажу тебе басенку: обработав поле, я посеял зерновые, а урожай собрал полевыми мышами. Ты поняла?
— Да. Ну и что?
— Как ты объяснишь подобное чудо?
— Какое ж тут чудо? — возразила мама. — Всем известно, что в полях живут мыши. Они были голодные, съели зерно и расплодились. Я рада за них. Но я так и не знаю, откуда берутся дети у деревьев. И чем они питаются?
Наступило мертвое молчание.
— Благословен господь наш! — сказал отец, поднимаясь. — Я иду спать.
Так все это произошло: от удивления мама открыла рот, губы ее дрожали от обиды.
— Но что я такого сказала? Что я сказала?..
— Ничего, — прошептал Наджиб. — Не обращай внимания. Может быть, в будущем году с помощью американцев он посеет полевых мышей и соберет хлеб.
— Или деревья, — добавил я вполголоса. — Но ты тем временем храни наш секрет, ничего никому не рассказывай. А то пожнешь лишь ветер.
— Слушайте, дети мои! Вы же знаете свою мать! Разве я когда-нибудь выдаю секреты?
— О, нет! — воскликнул я. — Почти никогда.
— Всего пять-шесть раз из десяти, — сказал Наджиб. — С кем не бывает?
— Это были пустяковые секреты, — оправдывалась мама. — Какие-то мелочи. А настоящие, большие секреты замурованы во мне, как в могиле.
— Ну и прекрасно! — заключил Наджиб. — Пусть они там побудут до следующего нашего выхода.
— Когда? Когда?
— Скоро. Спокойной ночи, мамочка.
На другое утро она позвонила своей кузине. Рассказала о новом платье, о парке, о зелени, но все в отвлеченной, безличной форме, почти как философ.
— Алло, Мариам?.. Скажи-ка мне, вода, текущая не из крана, а неизвестно откуда и вьющаяся, как светлая змея, среди пестрых цветов и зеленой травы по камешкам и песку, что это такое?.. А, ручей!.. Ты видела когда-нибудь ручей?.. Слушай, кузина, а тебе случалось когда-нибудь, сидя на террасе, увидеть, как идут по улице европейские женщины в платьях, облегающих, словно кожа, и в туфлях на ходулях?.. Смешно, правда?.. Конечно, это красиво, я не спорю: как цветы на стебельках… Но как они могут целый день ходить по магазинам?.. Разве у них нет дома? Или они заблудились?.. Да, конечно, они ходят свободно куда хотят, и никто за ними не следит… Но я не понимаю одного… Если они так свободны, к чему им суетиться? Почему они бегают туда-сюда?.. Свободный человек должен быть неподвижен, как дерево, честное слово, так… А дом без стен и потолка, под открытым небом, весь в зелени, где живут деревья и цветы, как называется?.. Ах, парк, вот оно что…
Только-то. С каждым днем, с каждым часом ей становилось все труднее сдерживаться — секрет готов был вырваться наружу.
— Алло! Это Танжер?.. Да, моя дорогая! Как ты поживаешь?.. Давно я не слышала твоего голоса… По меньшей мере неделю… В твоем городе есть парк?.. Как? Даже несколько?..
Однажды утром, раскрыв тетрадь на уроке математики, я обнаружил там рисунок: два дерева — одно толстое и рослое, другое тощее, вроде меня, листья были тщательно вырисованы, и несколько желтых, розовых, голубых цветов посажено прямо на ствол, без веток. Между двумя деревьями фигурка: голова — кружочком, тело — как яйцо, а вместо рук и ног — четыре палочки. Мама, конечно. Она улыбалась.
Пришлось ускорить события. В следующий раз мы повели ее в кино. В один из тех довоенных «Колизеев» бедных кварталов, где представление шло непрерывно с полудня до полуночи и развивалось в двух планах — на экране и в зале. Особенно в зале. Молодые люди приходили группками, с гитарами (чтобы аккомпанировать в лирических сценах), петардами и рогатками (для ковбойских фильмов с драками); в непреодолимом стремлении развлекаться они запасались трещотками, свистками, пакетиками орехов. Все курили: киф, табак, трубку, сигары, какие-то неведомые мне смеси из трав.
Когда мы вошли, все зрители встали. Никогда не ходили сюда женщины. Все оглядели маму с головы до ног, потом, осмотрев моего брата вдоль и поперек, оценив его гигантский рост и ширину плеч, обескураженные и разочарованные, уселись на свои места. В перерывах между фильмами едва ли раздалось три свистка — я следил.
Возобновились разговоры, местами весьма оживленные, перемежаемые смехом и ругательствами: «Враки все это!.. Два туза… Перестань, луковая башка… И тут она ему сказала: «Убери коленку»… представляешь себе: коленку, ха, ха, ха!..»