Это цивилизация, мама!: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я ваш друг, ваш отец, разве не так? Торговый дом основан в одна тысяча девятьсот девятнадцатом году. Солидный, порядочный, с полной гарантией. Переходит от отца к сыну. Никогда никаких жалоб, честное слово! Качество товара первый сорт, экстра, цена оптовая, обратите внимание! Смотрите сюда, друзья мои. Товар для принцессы, кто станет спорить? Будете искать по всему городу, по всей Франции, в немецких странах, у греков — нигде не найдете ничего подобного. Исключительный товар! Из животика крокодила-сосунка, ручная работа, обратите внимание! Пощупайте, не стесняйтесь — ну не мягкие ли? Прочные, супер-люкс, честное слово!..

Наджиб отрицательно покачал головой. Я тоже. Нам не нужны были крокодилы, ни живые, ни мертвые, ни изрезанные на куски. Нам нужна вот эта модель, выставленная в витрине. Туфли на высоком каблуке, красные, лакированные, в которых лучи заходящего солнца отражались, как в зеркале. Они манили нас издалека, с самого угла улицы светили нам, как маяк. Я уже представлял себе маму с искрящимися ногами. Это было как раз то, что она любит. Сверкающая радость повсюду, от самых подошв ботинок.

Хозяин снял свой берет и принялся им обмахиваться, не спуская с нас глаз. Он сделал нам красивый сверток из глянцевой бумаги, перевязанный красной ленточкой, уступку в цене и два подарка: металлический рожок и сердечное рукопожатие. Он провожал нас, стоя на пороге лавки и ковыряя в ухе. Улыбка его погасла — ведь мы лишили блеска его витрину.

После долгих препирательств мы купили и платье. Продавщица обращалась с нами, как с детьми, заблудившимися в лесу, и задавала столько вопросов, что у Наджиба терпение лопнуло.

— Мадам или мадемуазель, — прервал он ее, отчеканивая слова по слогам, потому что не выпускал изо рта жевательную резинку, — послушайте: нам вовсе не нужно вечернее платье! И платье для коктейлей не нужно. Хотя я и не знаю, что это такое. Если бы речь шла о нас с братом, мы бы взяли штаны или рубашку не глядя. Но это не для нас. Это для женщины, какие встречаются раз в сто лет. У нее свои вкусы и свои представления, можете мне поверить. И я люблю ее больше всего на свете. Я хочу купить ей платье. Да, платье! Простое и безупречное, как она сама. Ей не нужны оборочки и финтифлюшки. Никакого декольте. Платье должно быть с закрытым воротом, длинными рукавами, с пуговками, а материя строгая и веселая одновременно, с птицами или цветами. Юбка прямая, до щиколоток. Размер такой: длина примерно вот досюда, — он указал на свой пупок, — а ужина, как у моего тощего брата, — он толкнул меня в бок. — Найдется у вас такое платье или нет?

Конечно, у нее нашлось. Она мгновенно уложила его в картонку.

— А что к нему? — спросила она. — Перчатки?

— Нет, — сказал я. — Шляпу. Но бесполезно ее искать. Пока еще не придумали фасона шляпы, которую она согласилась бы надеть.

— Точно, — подтвердил Наджиб. — Мы придем к вам за шляпой в апреле тысяча девятьсот семьдесят второго года. Обещаю.

На другой день было воскресенье. Отец проводил его на ферме в десяти километрах от города, у самого океана. Компанию ему составлял лишь табун диких лошадей, а вокруг простиралось несколько гектаров яровых хлебов и ячменя, еще плантация помидоров, столетние кактусы да звенящее одиночество, заполненное пронзительным стрекотанием цикад и неумолчным рокотом прибоя, одиночество — под опрокинутым куполом неба, пылающего тысячами солнц.

Мы слышали, как он отъезжал на заре в тильбюри, запряженном конем рыжей масти: ход коня был легок, колокольчики на его сбруе звенели так серебристо! Когда с наступлением ночи он возвращался, мы издали узнавали о его приближении: от голубизны небес звон колокольчиков переливался множеством изумрудов. Когда я распрягал коня в конюшне, пристроенной к дому, конь не смотрел на меня, не глядел он и на кормушку: мысли его были и всю неделю будут там, с дикими лошадьми — его собратьями, живущими на свободе. Я спрашивал себя: почему же нет свободы у мамы? Каждую ночь я громко повторял это, уткнувшись в подушку: станут же когда-нибудь и люди тоже свободными! Наджиб не говорил ничего: он пил пиво, чтобы заснуть.

Заря еще не разогнала ночных призраков, когда мы с братом поднялись. Мы разбудили маму, приготовили ей завтрак, причесали ее, одели, обули и дали ей в руки ее стальное зеркальце, чтобы она могла сама полюбоваться собой. Но она гляделась в наши глаза. Растроганная, она не произносила ни слова. Мы тоже. Мы ее не узнавали. Это была как бы и не наша излучающая спокойствие мама со своим с детства привычным нам обликом марокканской женщины.

Каблуки сделали ее выше, облегающее платье подчеркнуло женственность ее фигуры. Мы вдруг обнаружили, что у нее стройные ноги, тонкая талия, грудь, бедра — до сих пор скрытые платьями традиционного покроя, сшитыми ею собственноручно. Мы почувствовали необъяснимое смущение.

Она стояла перед нами не двигаясь, мы тоже замерли, испытывая то состояние, когда ничто не может быть выражено словами, да даже и мыслями, слившись, точно по уговору, чувствами. Стоило мне улыбнуться, как улыбка перекочевала на лицо Наджиба, раздвинула мамины губы. Медленно, постепенно. Потом взрыв смеха разрядил нашу напряженность.

— Ну-ка, — сказал брат, — повернись, мамочка. Сделай шаг вперед.

Она попробовала шагнуть и чуть не упала. Из-за высоких каблуков. Она никогда не носила ничего, кроме шлепанцев или босоножек, когда принимала гостей. А чаще всего вообще ходила босиком.

— Не получается, — сказала она разочарованно. — Эти туфли не для меня.

— Попробуй еще. Ты скоро привыкнешь. Ну, доставь нам удовольствие. Пройдись немножко.

Она верила нам и хотела продлить наше восхищение. Смело бросилась вперед, но споткнулась и замахала руками, чтобы сохранить равновесие.

— Ничего не поделаешь, — сказала она, чуть не плача. — Такие красивые туфли. Мне нравится их цвет. Европейцы, которые их сделали, достойны похвалы. Но они не знают, какие у нас ноги. Понятия не имеют.

Она еще прошлась немножко под руку со мной, потом — поддерживаемая за талию рукой брата, потом одна. Она то стремительно наклонялась вперед, как старый морской волк, ведущий судно сквозь туман. То отскакивала вбок, как крайний нападающий в регби. Она шла вприпрыжку, неуверенно, как полуторагодовалый ребенок, который учится ходить на глазах восхищенных родственников.

— Ну, еще! Молодец! Браво!

Обескураженная, она сняла туфли, присела на корточки и расплакалась. Наджиб взял ее руки в свои, подул на них, потер ладонью о ладонь.

— Не плачь, мама! Это пустяки, — вскричал он, хватая туфли. — Я в пять минут все улажу. А ты не стой, как кипарис на кладбище, — заорал он на меня, — не жди манны небесной или наития свыше! Беги завари чаю своей родительнице!

Когда он вернулся, туфли были уже без каблуков. Их спилил один из его многочисленных дружков по уличным похождениям и обменам, обычно снабжавший его пивом, у него нашлась и пилка, пригодная для столь тонкой работы.

Нужно ли пояснять, что мама уже не теряла равновесия, обутая в туфли западной цивилизации, но с поправкой, внесенной марокканским кустарем. Стоит ли прибавить, что она даже ходить стала, слегка покачиваясь? О, совсем легонько, воздушно, как парусник, выходящий в открытое море. И роста она стала почти прежнего. Если бы не платье, перед нами была бы наша привычная мама. Обычная.

— А теперь, — сказал Наджиб своим гулким басом, — где ключ?

— Какой ключ? — спросила она.

— Самый обыкновенный, который всовывают в замочную скважину входной двери. Он делает щелк-щелк: поворот направо — заперто; поворот налево — открыто.

— Да, — сказал я. — Мы приготовили тебе небольшой сюрприз. Ты пойдешь с нами.