Это цивилизация, мама!: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В антракте, лакомясь конфетами, она рассказывала нам содержание фильма. Нам, своим детям, которые ничего не видели, ничего не поняли. Рассказывала по-своему. Задерживалась на отдельных деталях, переставила порядок сцен, выкидывая те, которые ей не понравились, силой воображения меняла содержание, претворяя голливудские реалии в неподражаемый плод своей фантазии, не имевший ничего общего со сценарием фильма: «В хорошей семье жил некогда молодой человек. Соблазненный дьяволом, он ослушался мать и отправился в чужую страну, где оказался в одиночестве, без друзей и без крова… Но добрая фея позаботилась о нем… Она подарила ему коня, на котором он мог пересечь горы и моря с закрытыми глазами и вернуться невредимым в родной дом. И тогда…»

Странная тишина заставила меня обернуться. Зрители столпились вокруг нас и, разинув рты, слушали. Они перестали жевать, пить, даже не курили.

— И тогда? — спросил какой-то пожилой мужчина. — Рассказывай, тетушка, рассказывай дальше.

Она рассказывала, вышивала по канве своего воображения, расцвечивая его приключениями. Когда снова погас свет, пожилой человек сел около нас.

— Вы снимаете фильмы, мадам?

— Фильмы? Нет. Почему вы спрашиваете? Что это значит?

— Вы должны писать сценарии, черт побери. Я мог бы одолжить вам киноаппарат, который купил на американской распродаже.

Следующий фильм был «вестерн» с шерифом, дилижансом и индейцами. У меня от него остался в памяти лишь один примечательный факт. По странному стечению обстоятельств вождя индейцев играл тот же актер, который сек кнутом сына Шехерезады. Ошибки быть не могло. Несмотря на грим, даже мама узнала его. А тут он опять поступил опрометчиво: во главе своего племени вышел из «резервации» — первая ошибка. Вторая — поднял томагавк войны и бросился в погоню за дилижансом белых. Несмотря на высокий рост, чего он мог достичь со своими полуголыми соплеменниками, вооруженными лишь луком и стрелами? У его противников были красивые мундиры, шляпы, высокие сапоги и кольты, заряженные немыслимым количеством пуль, точно попадающих в цель.

Мама смотрела, затаив дыхание, она не желала зла никому, она любила всех своих ближних. Но когда вождь индейцев верхом на лошади провалился в глубокую пропасть реки Колорадо, она произнесла надгробную речь:

— Помянем добрым словом лошадь! Пусть райские врата откроются перед ней! Ее ангельская душа предстала перед богом! А ты, мужчина, забыл, что посеявший зло пожнет бурю. Ты ударил человека, и бог тебя покарал. Но все-таки почивай в мире! Я прощаю тебя.

В ту ночь она долго не ложилась. Пришла в мою комнату и не давала мне спать до самого пения петуха. Все смешалось у нее в голове: два фильма, вымысел и действительность, романтика и насилие, собственное полузабытое детство и грубый, бурлящий мир, в который она теперь вступила. Сквозь узкую створку приоткрывшейся двери ворвался вихрь, с которым она пыталась справиться. Пыталась использовать даже и грязь жизни, как полезное удобрение.

Привыкнув считать по пальцам (это мой дом, и здесь я умру; это мой муж; это мой сын; это мой второй сын; а все остальное для меня не существует, абсолютно неведомо мне), привыкнув за тридцать пять лет жизни замыкаться в себе (мало мыслей, еще меньше слов, кое-какие воспоминания, много фантазий и снов), она всегда жила за завесой молчания, и единственные темы, затрагиваемые в разговоре с тремя чужестранцами, разделявшими ее кров, были: хозяйство и еда. Одиночество она ощущала тем острее, чем полнее загружала себя домашними обязанностями: она молола, просеивала зерно, месила тесто, лепила и выпекала лепешки, мыла полы, чистила ботинки, стряпала, играла на тамбурине, плясала босиком, рассказывала нам сказки, чтобы нас развеселить, гоняла мух, стирала белье, заваривала чай, пекла пироги, шутила, когда мы впадали в уныние, гладила белье, вышивала и никогда не жаловалась, — никогда. Ложилась самой последней, вставала до света — и все время внимала нам. Почему же при этом она чувствовала себя несчастной? Да потому, что счастье приходит лишь вместе со свободой.

И вот единым махом внешний мир и неистовство свободы скопом обрушились на нее, как буря в период равноденствия, и она, боясь потеряться в вихре событий, утратить свой привычный облик, сжала зубы и цеплялась за те немногие исконные привычки, которые составляли доселе ее жизнь. Она понимала, что мы стараемся помочь ей разбить сковавшую ее скорлупу раковины, хотим освободить ее личность из-под напластований ржавчины. Она была нам благодарна за нашу любовь и сочувствие, рада была бы дорасти до своих лет. Хотела, чтобы в ее тридцатипятилетнем теле поселилась тридцатипятилетняя душа. Но почему?

В ту ночь все ее вопросы, все недоумения сводились к одному: почему? Она стремилась не узнать, но понять, жаждала не иметь, обладать, а всего лишь — быть, существовать.

Всю ночь говорила она со мной. А я слушал. Первый раз в жизни. Аргументы, причины, абстрактные выводы ее не убеждали. Не потому, что мозг ее атрофировался в одиночестве, а просто она не воспринимала ничего, не наполненного истинным содержанием, — и даже самые простые слова имели для нее смысл только в том случае, если это был смысл-запах, смысл-цвет, осязаемый, ощутимый смысл.

Тщетно выуживал я слова из родного языка, приспосабливая их к своим мыслям и переводя на терминологию детства, — я не мог найти того, что было нужно ей. Для меня слова имели один лишь смысл — тот, что обращается к рассудку. Рассудочные, обесчеловеченные и обесчеловечивающие. Некогда живые, ныне ставшие лишь элементами письменной культуры, подобно той литературе, которая возносится над жизнью и ставит людям в пример для подражания возвышенных героев вместо того, чтобы спуститься к безымянным миллионам. Цивилизация из года в год, от войны к войне теряла свою одухотворенность и гуманизм. Нет-нет, я не нашел человечных слов, чтобы ответить человеческому существу — своей собственной матери, чтобы утишить ее боль — подобно тому, как гасят огонь пожарным шлангом. А ведь мы тоже способны воспламеняться. Где же та вода, что была бы здесь пригодна?

Я не сумел ей ответить. И — к лучшему. Да, тем лучше. Инстинктивно я обнял ее, посадил к себе на колени и стал баюкать. Молча. Пока она не уснула.

Однажды вечером я затащил ее на бал по европейской моде — где она вальсировала в венке из померанцев. Дамы сидели на диванах, перед ними стояли на низких столиках графины с оранжадом, лежали турецкие сигареты. Мама разулась в этом буржуазном салоне, где она продемонстрировала танцы собственного изобретения, тонко реагируя на каждую музыкальную фразу, а Наджиб нес в саду охрану на случай, если бы появился отец, и от нечего делать беседовал с хозяйской собакой. Маме аплодировали кончиками пальцев — это прелестно, прелестно!

Потом последовала ярмарка — гирлянды разноцветных лампочек, гонки на крошечных автомобилях, манеж, рекламы, крики зазывал, звуки шарманки, ларьки, тиры: мама каталась на карусели верхом на деревянном поросенке, спустилась с горки по гусеничной цепи, смеясь, взвизгивая от страха и радости, с развевающимися по ветру волосами испытала головокружительный подъем и спуск на чертовом колесе. Я опускал монеты в автомат-лотерею, яростно тряс его, но не выиграл ничего. Наджиб беспроигрышно стрелял из пистолета, из лука, бросал в цель тряпичный мяч: возвращаясь домой, мама прижимала к груди кукол и плюшевых медведей.

Наконец пришел черед карандаша, тетрадки, грифельной доски, куска мела и изобретенного мной наглядного метода обучения, на который мне, увы, не удалось получить патент. Гласные у нас были мужчинами, согласные — женщинами, они объединялись, составляя пары. Если на пять несчастных гласных приходилась такая уйма согласных, вина здесь была не моя, а женоненавистнического общества. Да, таким-то вот образом мы познакомились с полигамией еще на уровне алфавита. Задолго до грамматических правил, а также познания социальных законов и культуры.

Она училась жадно, записывала слоги и слова на тыльной стороне ладони, и, даже приготовляя свои неподражаемые рагу, она, поглядывая на свои руки, шептала скороговоркой:

— Да, теперь надо добавить соли. Эс, о, эл, и. Соли. Так пишется «соль».

Рассмеявшись, она рассеянно высыпала целую солонку в жаркое. Я съел его единолично: с тех пор ни во Франции, ни в Югославии, ни в Канаде мне уже не привелось испробовать ничего подобного.

Из всех наук она предпочитала историю — за то, по ее словам, что «она битком набита всяческими историями». Она забрасывала меня вопросами.

— Начиная с Адама и Евы, каждый мужчина и каждая женщина, жившие на земле, любили, страдали, пережили каждый свою историю, достойную быть узнанной. Так вот, сынок, ты и расскажи мне все с самого начала. Я тебя слушаю.

Я сообщал ей даты, сведения о мирных договорах, знаменитых битвах.

— Нет, не надо про войну, не надо дат. Когда вы с Наджибом деретесь, разве я это запоминаю? Нужно ли сохранять для потомства память о кулачных ударах? Расскажи мне истинную сущность истории, ну, я не знаю… Какой-нибудь период, когда нация, народ или отдельный человек действительно что-то сделали, я хочу сказать, что-то хорошее. Должна же была существовать эпоха, когда собаки братались с кошками, а бог с людьми.

География ей тоже нравилась: столько народов — и у всех свой язык, свой образ жизни! Мне приходилось импровизировать, осторожно обходя трудности и горные вершины, объединять историю континентов, проводя аналогию с уже известными ей предметами, находить доступные ее пониманию эквиваленты для таких понятий, как обледенение, демография, миграция.

На рулон старых обоев она наклеивала картинки: Ангкор, пирамиды, Эйфелева башня, Лондон, Страсбургский собор… Открытки были приложением к плиткам шоколада. С тех пор мне такой шоколад не попадался.

Я объяснил ей строение человеческого тела. Ее тела. Со спокойным упорством я читал книги, не подходившие мне по возрасту. Все, что находил. Брал у соучеников по лицею и в городской библиотеке необходимые мне медицинские энциклопедии и монографии. «Смотри, мама, смотри!» Запреты, стыдливость, стеснительность постепенно отступали перед моей настойчивостью, я ссылался на бога, в которого она искренне верила: разве бог мог бы создать тело и органы, которых следует стыдиться? Морфология, физиология и цветные таблицы довершили дело. Помогли также и не совсем приличные анекдоты, присоединенные к случаям из собственной практики, которые, заливаясь хохотом, рассказывал брат. В тридцать пять лет мама наконец поняла, откуда и почему у нее менструация. Раньше она думала, что это ее «личное» заболевание, которое надо скрывать ото всех, даже от мужа.