Это была свинина. Брат обратился за помощью к одному из своих дружков, у которого был велосипед с коляской. Каждый день в определенный час он подъезжал к дому и забирал большую часть вчерашних маминых покупок, чтобы их перепродать — или обменять на сахар, оливковое масло, бутылки лимонада.
Мама открыла людей, ранее ей неведомых. Тех, кто не относился ни к миру ее детства, ни к окружению моего отца. Это было полезно для нее. Не то чтобы она опустилась — ее непорочность помогла бы ей пройти через войну, не услышав ни одного выстрела. Но эти подонки и хулиганы и их жестокая жизнь помогли маме окончательно сбросить сковывавший ее панцирь.
И нас она тоже открыла. Собственных детей. Мы существовали сами по себе, отдельно от нее, отдельно от нашего отца. Когда она отдала себе отчет в том, что мы давно уже оборвали пуповину, что мы больше не младенцы, держащиеся за ее юбку, свершилось: ее глаза обрели правильный фокус, как настроенные линзы бинокля. Она нас увидела. Увидела, что у меня пушок на подбородке, а Наджиб куда более мужчина, чем ее муж. Свершилось: в тот день панцирь лопнул, чешуя окончательно отпала. Она увидела и себя — существующей, голой на голой земле. И она разразилась рыданиями:
— Я такая старая! Старая!
— Да нет же, — сказал я. — Ты моложе нас.
— Ты наконец родилась, — добавил Наджиб. — Ну, умничек, пошли отсюда! Пусть поплачет, это ей будет полезно.
Мы вышли и уселись у входа в дом. Задумавшись, мы курили сигарету за сигаретой. А через дверь до нас доносились всхлипывания.
— Нет, я не могу ему этого сказать. Он не поймет.
Мы сидим на обрыве в тени взлохмаченного кедра. Волны моря набегают одна на другую до самого горизонта. Две чайки сплетаются в небе. А внизу, на пляже, скачет на свободе белый конь, резвится, слизывает пену с морской волны. Мой конь. Его мне дал отец. Он из его табуна диких коней. Целый месяц шаг за шагом я приучал его к себе. Пока он меня не почуял. День, когда он дал себя погладить, — самый прекрасный день в моей жизни. Я назвал его Бланко.
— Нет, — повторяет мама, — я ему не скажу.
Вот она, последняя картина моего прошлого: мама сидит, улыбаясь, с оттенком беспокойства в глазах.
— Я сохраню это для себя, для нас. Когда-нибудь он сам поймет.
— Да, мама… Ты знаешь, я уезжаю завтра.
— Не говори мне об этом сейчас. Потом, позже… Я подношу к губам ее руку.
— Я буду приезжать: на рождество, на пасху, на летние каникулы.
Она не отвечает. Она смотрит вдаль, ветер развевает ее волосы, ее горе.
— Мама, позаботься о Бланко. Я поручаю его тебе.
— Да. Да.
— Наджиб останется с тобой, поможет тебе во всем. Он бросил школу и не может поехать со мной во Францию продолжать образование.
— Сколько лет ты будешь изучать медицину?
— Не знаю. Пять, шесть лет. Может быть, больше. Но я буду приезжать каждые три месяца. Я стану писать тебе каждый день. И ты мне каждый день отвечай, ладно?
— Да. Да.
Она срывает травинку и жует ее. Отброшенная в будущее, которое она старается предугадать, сгладить.
— Свобода обоюдоостра, — говорит она, — иногда она причиняет боль.
— Как так?
— Она не решает проблемы одиночества. Знаешь, я не уверена, что вы с Наджибом хорошо поступили, открыв дверь моей темницы.
— Я не понимаю тебя, мама.
— А ты поразмысли! Ведь по вечерам я должна возвращаться обратно в эту же темницу. Как и раньше… как и раньше…
— Мама, ты любишь своего мужа? Скажи, ты его любишь?
Она хватает меня за плечи, трясет, лицо ее искажается.