Отца забрали. Всех совершеннолетних братьев и сестёр тоже – остались только Джо, Рик, Ноа и Ребекка. Полицейские долго не думали, что с ними делать – переглянулись, пожали плечами, и от общей толпы людей в форме отделились несколько человек: та самая женщина, что первой подошла к машине, и кто-то ещё. Джорджине было всё равно: девочка прекрасно понимала, что полицейскую отправили к ним лишь потому, что она должна была наладить с ними контакт. Поговорить, проявить какую-то материнскую заботу, чтобы они растаяли и выложили всё, что знают.
Джо была слишком взрослой для того, чтобы этого не понимать. И для того, чтобы осознавать – она почти ничего не знает. Она ничем не поможет. Скоро к ним потеряют интерес, и эта женщина с добрыми серыми глазами отвернётся и забудет про них.
Так же было с Лукасом, который доверился другой женщине с добрыми глазами.
Их забрали в больницу, когда врачи осторожно ощупали руку Джорджины. Ребекка не отлипала от неё, не отходила ни на шаг, и разделить детей никто не рискнул: полицейские пошушукались, решили: меньше мороки. Они отправили их в больницу, потому что больше ничего не могли сделать.
Ничего законного. А что, если полицейские тоже не такие уж добрые? Если подумают, что жизни младших детей для Годфри что-то значат? Хотя, наверное, нет. Они уже знали про Лукаса, знали и молчали. Никто не поверит, что жизнь любого ребёнка для их отца что-то значит.
В больнице после рентгена выяснилось, что рука болела не просто так – она была сломана. Джо наложили гипс, дали обезболивающих, помогли привести в себя в порядок, даже выдали чистую одежду – но девочку гораздо больше волновало, где её младшая сестра. Рика и Ноа осматривали в соседнем кабинете, но Ребекку куда-то увели, и на душе у Джорджины было неспокойно.
Но расставание долго не продлилось: сразу после того, как Джо сменила одежду, забрала все свои вещи – наполовину разряженный телефон, наушники, всё, что было в карманах, – в крошечную уютную палату привели её сестрёнку. Ребекке тоже выдали чистую пижаму, кто-то явно заботливо помог ей умыться и даже причесал. Девочка выглядела потерянной, следуя за медсестрой, в руках у которой был небольшой поднос с едой – увидев сестру, Ребекка тут же бросилась к ней на кровать. Медсестра её не остановила – мягко улыбнулась, поставила поднос на одну из прикроватных тумбочек, посоветовала:
– Покушайте, девочки, – заметив, видимо, напряжённый взгляд Джорджины, она качнула головой: – Мальчишки в соседней палате, можете не переживать. Всё будет хорошо, – прибавила девушка, легонько погладила Ребекку по чуть дрожащей спине. Поджала губы, выдавая свои настоящие эмоции – скорее всего, ничего «хорошего» их не ждало. И ей было их по-настоящему жаль, но позволить девочкам расклеиться она не могла. Её работа заключалась как раз в обратном. – Если что-нибудь понадобится, на посту всегда кто-нибудь есть, – фраза, вроде бы, была дежурной, но вселяла некоторую уверенность в том, что сегодня, по крайней мере, рядом ещё будут те, кто сможет помочь.
– Спасибо, – заставила себя сказать Джо.
– Лучше попробуйте поспать, – посоветовала медсестра, снова вынужденно светло улыбнулась, толкая дверь, покидая палату. – Доброй ночи.
Это была ужасная ночь.
Следующие сорок минут Джорджина потратила на то, чтобы накормить младшую сестру неожиданно вкусной, горячей кашей, и уложить в постель. Ей самой есть не хотелось – но она и в себя втолкала столько, сколько смогла, и даже ещё немного больше. Неизвестно, что будет завтра – неизвестно, когда ещё им дадут поесть. Теперь даже это от них больше не зависело. А она нужна Ребекке, нужна Рику, ведь Ноа вряд ли будет следить за их братом, да и он сам… Понимал ли Ноа, что нельзя позволить взрослым разлучить их? Думал ли он об этом вообще? Что чувствовал сейчас?
Джо должна была бы встать и пойти к брату-близнецу, поговорить с ним, может быть, заставить подумать о чём-нибудь важном, но сил у неё хватило лишь на то, чтобы укрыть Ребекку одеялом. А дальше – ноги будто бы стали мягкими, задрожали, отказались держать её, слушаться. Может, так подействовали таблетки, которые ей дали врачи, может, услышав сонное дыхание сестры, Джорджина получила сигнал расслабиться. Она всегда держала в себе всё до последней минуты, чтобы не напугать Ребекку, не рассказать ей лишнего, и лишь ночью позволяла себе остаться наедине со своими мыслями.
Но сейчас ей этого не хотелось. И будить сестру было нельзя, а выйти к братьям Джо не могла.
Ослабевшая, беспомощная, неуклюжая с этой сломанной рукой, Джорджина забралась к себе на кровать. Кровать была холодная и чужая, не дающая никакой уверенности в завтрашнем дне. Когда у их отца ежедневно появлялись проблемы, думалось – но ведь ничего же не менялось столько лет? Столько братьев и сестёр успели вырасти, завести свои семьи. Нет, даже если дома бывало страшно – кровать всегда успокаивала. Но сейчас и она была пустой и холодной. Стояла где-то в их опустевшем, будто разорённом доме…
Джо почувствовала, как её душат слёзы. Хотелось закричать, заплакать, позвать взрослых, потребовать, чтобы их отвезли домой, но это было бы глупо, и девочка это понимала. Врачи просто введут ей снотворное, чтобы погасить эту детскую истерику. Ведь только ребёнок мог так глупо рассуждать, правда? Стены и кровать ничего не изменят. Да им никто и не позволит туда больше вернуться. Теперь дом, наверное, навсегда отнимут.
Джорджина зажмурилась, не обращая внимания на вспыхнувшую болью руку, когда она натянула на себя одеяло. Сейчас гораздо сильнее была другая боль. Та, что смешивалась со страхом, когда в памяти всплывали недавние вопросы Ребекки: а что будет завтра? Куда они теперь пойдут? Кто забрал папу и всех старших? Почему к ним никто не пришёл?
К этим вопросам добавлялись и другие. Те, о которых Джо старалась не позволять сестрёнке думать: папу забрали. И что с ним будет дальше? Да, она не могла точно перечислить всё, чем он занимался – но Джорджина не была совсем глупой. Она осознавала, что её семья – не такая, как многие другие. Сначала чувствовала, а потом стала понимать, что отец занимается чем-то незаконным.
Настолько незаконным, что он приказал Лукасу убить себя, когда тот, похоже, сделал то, чего отец так боялся все эти полтора года.
И Лукас…
Джорджина закусила угол одеяла, сжимаясь под ним, боясь издать лишний звук. Сейчас она не смогла бы остановиться, даже если бы Ребекка проснулась. Их брата, того, кто первым после врачей взял их на руки, больше не было. Отца, в общем-то, тоже – вернее, конечно, он есть, но… ведь всё уже никогда не станет прежним. Что, если его посадят? Что, если не просто посадят, а вообще приговорят к смертельной инъекции? Ведь вслед за ним отправятся все их братья и сёстры, и кто… кто же позаботится о ней? О Ребекке, Рике, Ноа? Неужели, они так и останутся одни?
Девочка задрожала, бесшумно всхлипывая. Она никогда ещё не чувствовала себя настолько одинокой. Ей… ей просто было страшно. Она не могла ничего изменить. И никто не мог ей помочь: Хлоя, та, что влезла в сердце к её брату – что бы там она ни говорила об их отношениях, – тоже ушла. Сбежала, едва жизнь в их доме внезапно коснулась и её. Джо видела, как Лукас заботился о ней, как переживал – он буквально умолял сестру помочь ему, когда Харрис стало плохо. Джорджина слышала, как брат согласился покончить с собой, когда отец пригрозил ему добраться до Хлои. И эта дура считала, что они просто друзья!..
Сердце у Джорджины замерло, тело словно окунули в ледяную воду, когда она подумала, каково было Лукасу в его последние минуты. Он остался совершенно один, прекрасно зная, чего от него все ждут. Он наверняка слышал её крики, то, как она пыталась воспротивиться решению их отца, но помогло ли это ему? Сделало ли конец менее страшным или болезненным? Конечно, нет.
Боже, почему они с Ребеккой не зашли к нему раньше? Почему ждали Харрис? Почему не принесли недоделанные рисунки? Может, это остановило бы его. Может, брат был бы сейчас жив, и они все вместе сидели бы у него в комнате, стараясь не шуметь. Они прижимались бы к нему, и вместе смотрели бы на глупую лампу, которую заказала для него Хлоя. Их сердца бились бы так спокойно и размеренно…
Джо тихо, судорожно всхлипнула в подушку. Лукас умер в свой день рождения. Тот день, о котором она так зря сказала однажды Харрис.
Рождественская ночь не принесла никаких чудес. Только горе и страх перед будущим.
Джо провалилась в беспокойный сон.
Следующий день они целиком провели в больнице. Джорджину водили на какие-то уколы, Ребекку осматривали разные врачи – видимо, те, что не успели осмотреть ночью. День вышел смазанный, едва ли похожий на настоящий: казалось, всё это было просто коротким перерывом во сне. Братьев они не видели – похоже, их осматривали отдельно. Странно.
Но на них Джо сейчас бы не хватило. Её едва хватало на саму себя – и на маленькую сестрёнку, которая бесконечно жалась к ней, боясь отойти к новым, незнакомым людям.
Врачи были терпеливы. Может, потому Джорджине не пришлось укладывать сестру спать – им обеим сделали какой-то укол, едва стемнело, и день снова прервался сном.