– Послушай меня, – Харрис придвинулась ближе, заглядывая ему в глаза. Лукас замолчал. – Я долго не понимала, что происходит. Не видела твоих чувств, не замечала своих собственных. Я не оправдываюсь, я понимаю, как ранила тебя, когда сказала о жалости, – она заметила, как Эосфор чуть вздрогнул и поняла, что попала в точку. Этого он и не хотел – удерживать её рядом с собой своим состоянием, видеть жалость в её глазах. – Но это не совсем правда. Вернее, это… Это вообще не так. Я заигралась. Я была так увлечена этой постоянной гонкой, игрой с огнём, что совсем забывала, что не всё может быть игрой. Но с тобой, – Хлоя подняла руку, прикоснулась к его колючей щеке, – я никогда не играла. Если всё было наваждением, оно пройдёт само собой, но я хочу дать нам шанс. Хорошо? Как бы всё дальше ни сложилось, я хочу, чтобы ты знал – ты никогда не будешь для меня чужим человеком. Или «пациентом». Я могу сочувствовать тебе, могу тебя жалеть, но это не то, из-за чего я остаюсь рядом. Это не та жалость, которой ты не хочешь видеть, – Лукас отвёл глаза в сторону, чуть опустил веки, молча прислушиваясь к ощущениям, концентрируясь на её прикосновениях. Казалось, он раздумывает над тем, что только что услышал. – Ты веришь мне? – осторожно спросила девушка. Эосфор стиснул зубы – она подумала, что сейчас последует что-то вроде взрыва, но уже спустя секунду поняла, что ошиблась – когда увидела, как Лукас крепко зажмурился, и ощутила на своей руке тепло и шершавость. Тепло – от ладони, которую он, собравшись с силами, поднял, чтобы коснуться её руки, прижать её к своей щеке. А шершавость – от бинтов, что покрывали предплечье от запястья до локтя.
Харрис осторожно убрала его руку, когда порыв прошёл. Эосфор уже не напрягался, не сопротивлялся ей – приняв решение полностью доверять, он это и делал. Хлоя села обратно, с облегчением выдохнула. Разговор прошёл проще, чем она думала. Но в этом был весь Лукас – даже в больнице, даже дома у отца он поражал её своей способностью слышать, рассуждать и соглашаться с лучшим вариантом. Девушка на секунду отвела от него взгляд – и наткнулась на лампу, что сейчас была выключена. В голову пришла мысль – раз уж так, то почему бы не пойти дальше? Ведь Хлоя подумала об этом ещё вчера, верно?
– Твою семью будут судить, – сказала она – тихо, чтобы не нарушать интимность момента. Эосфор приподнял веки, взглянул на неё. – Их всех задержали, допросили, сейчас стараются доказать причастность ко всему, в чём подозревали раньше… Тебе больше нечего их бояться. Тебе больше никто не навредит.
– Нам, – его голос был чуть хрипловатым, и Харрис вспомнила о воде, которую собиралась налить, когда Лукас её остановил. – Нам не навредит, – поправил он её. Хлоя кивнула.
– Суть в том, – она села обратно, держа наполненный стакан в руках, – что больше нет никого, кто считал бы тебя неугодным. Кто считал бы тебя…
– Самаэлем, – закончил за неё Эосфор. Девушка кивнула, поднося стакан к его губам. Лукас не сразу начал пить – он смотрел на неё, и девушка понимала по его взгляду: он помнил, как она его назвала, перед тем, как оставила с Мойрой.
– Тебе больше не нужно это имя, – сказала она. Эосфор всё-таки начал потягивать воду, осторожно, чтобы не пролить. – Сейчас все, кому ты дорог, знают тебя, как Лукаса. Твой отец больше не властен над тобой, а значит, и над твоим именем.
– Ты считаешь… – Эосфор вдруг усмехнулся, когда Харрис убрала на секунду стакан. Неожиданно, наверное, даже для самого себя. – Я должен прекратить считать себя отравой?
– Я думаю, да, – помедлив, ответила Хлоя. – Потому что ты не такой. Ты никого не отравляешь. И я знаю, как тебе не нравится лгать. Но ты сам должен прийти к такому решению, я не могу заставлять тебя, могу лишь посоветовать, – она замолчала, заметив, как задумался Лукас, глядя на неё.
– Хорошо, – наконец, сказал он. Может, уступил, может, не хотел, но Харрис была рада уже этому. Ему было нужно избавиться от последнего барьера, что отделял его от нормальной жизни.
Хлоя просидела в больнице до вечера. Часа в три Лукас уснул, а она – просто тихо находилась рядом, отвечая на вопросы периодически появляющихся медсестёр. Встретилась и с Мелиндой – с замиранием сердца, едва слышным шёпотом спросила: правду ли она сказала ему насчёт возможности начать ходить? Тогда Харрис хотелось поддержать его, доказать, что он не был и не будет обузой на её шее – и она горячо, необдуманно перебила его, пообещала, что у него получится начать ходить. Но что, если она невольно солгала? Что, если его стремление помочь ей в тот вечер после второго укола стало для него фатальным?
Ведь Эосфор потерял много крови, и в принципе, должен был бы начать хоть немного чувствовать ноги после переливания, верно?..
Доктор Уоррен девушку успокоила: да, определённые осложнения их ждали. И он действительно мог бы больше никогда не встать – но надежда ещё была. Если бы не сила воли, если бы он дёрнулся, когда ему вводили препарат – ему можно было бы навсегда забыть о том, чтобы передвигаться на своих двоих. Но лечение, которое сейчас пытались ему подобрать, должно было помочь – а Лукас сильный. Лукас справится.
– Он обязательно будет ходить, – сказала Мелинда, поглаживая едва заметно дрожащие руки своей бывшей ученицы. Хлоя понимала – это было не обещание, а попытка уверить в их силах. Но этого было достаточно – и она благодарно обняла женщину, а потом тихо, на мягких лапках, проскочила обратно в палату.
Около восьми Эосфор проснулся. И вот уже почти час они снова тихо беседовали о чём-то – кажется, о том, как Харрис съездила вчера в полицейский участок. Лукас тревожился, боялся, что Годфри всё ещё может навредить ей, а Хлоя успокаивала его, рассказывая о том, как круто в полиции взялись за всю его семью – как раз пришли новые сообщения от Эммы, Джека, которые абсолютно незаконно продолжали держать её в курсе расследования. Как раз, когда она заканчивала свой рассказ, в дверь палаты тихонько кто-то постучал. Девушка умолкла, обернулась – дверь чуть приоткрылась и на пороге появился тот, о ком она совсем забыла за всей этой суматохой и переживаниями.
Рэй Эосфор заглядывал к ним в палату – почти робко, будто сомневаясь, должен ли находиться здесь. Увидев брата, он неуверенно заулыбался.
– Рэй, – на губах у Лукаса тоже появилась улыбка. Он даже попытался приподняться, но сил ему пока что на это не хватало – Харрис молча надавила на кнопку, чуть приподнимая спинку кровати. Мойра ничего ей не говорила о состоянии младшего Эосфора, и девушке даже стало немного стыдно, что она забыла поинтересоваться, что с ним сталось. Но, судя по тому, что у него на голове даже не было повязки, Рэй был, в общем-то в порядке.
Он подошёл ближе к кровати. Хлоя поднялась, уступая ему место рядом с Лукасом. Тот помедлил, но всё-таки сел возле брата.
– Это правда? – осторожно спросил парень, переводя взгляд с него на Харрис. Хлоя кивнула. – Всё… вы оба притворялись всё это время? И ты… – он опять посмотрел на брата.
– Нормальный, да, – смешок был совсем тихим, но девушка была рада уже тому, что Лукас вообще попытался его издать. Рэй слегка покраснел.
– Я не это имел в виду…
– Всё хорошо, – Эосфор, как смог, передвинул руку, дотянулся до запястья брата, коснулся её. – Всё в порядке, малыш. Правда, – тут Рэй заулыбался, с облегчением, искренне. Покачал головой.
– Я должен был догадаться, когда ты так назвал меня дома, – сказал он. – Если бы ты всё забыл… Какой же я придурок, – он глубоко вздохнул, но улыбаться не перестал. Харрис почувствовала – она была тут сейчас лишней. Ей нужно было дать время братьям поговорить, может, что-то вспомнить, может, что-то обсудить. От планов на будущее до неё самой – наверняка Лукасу хотелось поделиться с кем-то тем, что ему ответили взаимностью. Раньше ему не с кем было поговорить, кроме Хлои – но теперь рядом был брат, и им определённо было нужно многое наверстать.
– Я пойду куплю тебе сока, – нашлась девушка, вспомнив слова Мойры. – Скоро вернусь. Не теряйте.
– Будь осторожна, – попросил Эосфор, всё же чуть приподнимаясь. – Они…
– Не беспокойся. Я никого из них не видела, – пустила Харрис в ход последний козырь, уже приближаясь к двери. Приостановилась, задумавшись на секунду. – Только Зака. Но, знаешь, мне показалось, он был даже рад тому, что произошло, – быстро улыбнувшись, девушка всё-таки открыла дверь и покинула палату. Лукас проводил её взглядом. Брат пока не начал говорить, видимо, пытаясь хоть что-то придумать, и Эосфор мог обдумать слова девушки.
Наконец, он невесело усмехнулся, переводя взгляд в потолок. Маленький Зак был рад тому, что всё кончилось. Да, Хлоя была права. И Лукас знал, почему – он никогда не рассказывал ей, но на самом деле, не мог винить Захарию в том, что тот полностью подчинялся Аманде и отцу. Если сейчас он был рад от них освободиться, значит, что-то хорошее в его душе ещё осталось… Осталось после того случая, что произошёл, кажется, семнадцать лет назад.
Эосфору было одиннадцать – примерно, как и Мойре, когда они впервые встретились. Он что-то натворил, уже даже не помнил – что именно, зато в памяти прекрасно отпечаталось наказание, которое последовало за проступком.
Отца тогда не было дома, и Аманда оставалась за старшую. Может, это было безумие, которое овладело ею после смерти её брата-близнеца, может, она всегда была такой – но это было первое жестокое наказание, которое Лукас запомнил на всю жизнь. Поймав его, изловив в саду, сестра притащила его в свою комнату. Мальчик пытался сопротивляться, но Аманда была сильнее – она усадила его куда-то, то ли на кровать, то ли на какой-то мягкий стул. Заломила ему руки, связала их, не обращая на мольбы младшего брата отпустить его. Она с ним не разговаривала – весь день Эосфор провёл один в комнате, сходя с ума от страха и боли в руках, которые всё сильнее натирали верёвки. Дважды сестра возвращалась, молча кормила его, никак не реагируя на слёзы. Когда мальчик попытался отказаться от еды, девушка стиснула рукой его горло – так сильно, что перед глазами немедленно потемнело.
Поздно вечером она вернулась в третий раз. Теперь уже не одна, а с несколькими младшими детьми. Лукас тогда почувствовал, что что-то было не так, что-то изменилось. Сестра усадила детей вокруг него, запретила им говорить вслух, и даже шевелиться.