Джо с полчаса крутилась в постели, пытаясь найти позу для сна. В прошлые две ночи она быстро отключилась, но сегодня ей никак не удавалось успокоиться. Может быть, дело было в шоколадке, треть которой Джорджина так зря съела, может, в мыслях, которые отказывались покидать её голову. Может, в том, что она не хотела засыпать и отправляться в следующий день? Тоже вполне вероятно.
Ей становилось то холодно, то невыносимо душно под одеялом, и девочка никак не могла облегчить своё состояние. Она боялась вставать и подходить к окну – что, если сестрёнка услышит, как она пробирается сквозь узкий проход между их тумбочками? Что, если даже не услышит – но простудится, если Джо надолго откроет окно? Конечно, в Лос-Анджелесе даже зимой было довольно тепло, но всё-таки – кому, как не ей, знать, что заболеть было можно даже от небольшого перепада температур?
Когда в городе припекало, а вечером было градусов на десять ниже – неважно, даже если температура всё ещё была высокой, – простыть было легче лёгкого. Об этом рассказал ей Лукас, с которым у неё… было связано, оказывается, так много воспоминаний. Он ухаживал за ней, когда она была совсем маленькой и простыла, бегая возле моря. Он пел ей на ночь, когда был в её возрасте – чуть постарше, может быть? До того, как переехал в квартиру над своим клубом. Он, вроде бы, довольно скоро ушёл, не жил с ними – но Джо наизусть знала его номер. Брат мог забрать её с уроков и покатать по городу. Лукас знал, какое мороженое она любит, слушал её тогда ещё наивные детские истории, сказки. Он же и подтолкнул Джо к тому, чтобы она взяла шефство над Ребеккой, которая стала новым благодарным слушателем.
Он бы… он бы никогда их не бросил. Он бы пришёл и забрал их. Брат никогда бы не позволил, чтобы они отправились в приют. Но Лукас… Лукас не придёт. Не заберёт их. Оттуда, где он сейчас находится, никто не приходит, каких бы сказок для сестры Джорджина ни выдумала.
Она шмыгнула заложенным из-за опять подступивших слёз носом. Дышать было невозможно – и платка, как назло, не было. Была упаковка салфеток, но наощупь в темноте Джо с ней бы не разобралась. Начала бы шуршать, точно бы разбудила Ребекку, и…
Стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть от боли в пострадавшей руке, девочка перевернулась в своей сбитой постели. Спустила ноги с кровати, села, нащупала на своём столике упаковку с бумажными платочками. Поднялась, тихо отошла ко двери. Открыла дверь палаты, неудобно зажав сломанной рукой пачку салфеток, едва их не уронила – и поспешила выйти. Эта беспомощность её раздражала, наверное, как раздражала в своё время её брата, когда он выглядел таким слабым перед…
Джорджина быстро зашагала в сторону туалета, который ей показали ещё позапрошлым вечером. Ей нужно было умыться, привести себя в порядок, может – как следует поплакать, не пытаясь задушить рвущиеся из груди звуки. Ей об этом рассказывала Хлоя, которую Джо ненавидела сейчас всем сердцем. И которая… только что прошла по коридору, держа в руках какой-то пакет?
Девочка остановилась возле двери туалета, как вкопанная. Проморгалась, вытерла глаза рукой, забыв о пачке салфеток. Может, ей померещилось, но женщина, что прошла мимо поста медсестёр и свернула в коридор напротив, была очень похожа на Харрис. Джо провела с ней столько времени, разговаривала с ней, скрывала её тайны, помогала, как могла – девочка по движению плеч могла угадать настроение Хлои. По крайней мере, то, которое она собиралась ей показать. Это была её походка. Джорджина была уверена, что не ошиблась – хоть голос разума и подсказывал ей, что сбежавшей Хлои здесь быть не может.
Но было поздно – в груди у девочки уже вскипела обида, почти злость. У неё была сломана рука. Её сестрёнка боялась отойти на неё дальше чем на пару шагов. Её напыщенный брат-близнец был настолько напуган, что перестал быть похож на себя – и да, Джо была рада, что общее горе сплотило их, что Ноа взял на себя какую-то ответственность за Рика, ведь девочка бы не справилась ещё и со младшим братом. Но это всё было неправильно! Ноа должен был измениться – но не из-за того, что отец сделал практически у них на глазах. Ребекка должна была научиться спокойно спать, перестав липнуть к старшей сестре, как к своей матери, она больше не должна была бояться взрослых!..
И Джорджина сорвалась с места раньше, чем смогла внушить себе очередную мудрую взрослую мысль о том, что ей нужно быть сильной, и что она обязана вернуться обратно в палату как можно скорее.
Она преодолела расстояние между ними за несколько секунд. Харрис её не услышала, медсёстры не обратили внимания – или, может, не успели ничего сказать, окликнуть Джо, пытаясь остановить её. Джорджина размазывала свободной рукой по лицу слёзы, забыв о салфетках, которые, должно быть, уже где-то выронила. Хлоя её предала. Она позволила всему этому случиться. Она сбежала, когда была так нужна!
Харрис была виновата во всём, что с ними случилось. Во всём, что сделал ради неё Лукас. Лукас, который её любил, несмотря ни на что.
Джо увидела, как Хлоя заходит в какую-то палату. Успела поймать взглядом закрывающуюся дверь, и припустила к ней изо всех сил.
Добежала. Глубоко вдохнула, концентрируя свою ярость в словах, в звуке, чтобы сходу высказать всё, что мучительно горело у неё в сердце. С силой, с рыком толкнула дверь, так, что та с грохотом впечаталась в стену.
– Это ты! Ты во всём виновата! – голос так позорно задрожал, срываясь. Но Джорджине было плевать – она нашла взглядом Харрис, и – да. Это была она. Девочка не ошиблась. – Ты его убила!.. – и это было так. Если бы Хлоя не заставила её довериться, если бы сразу призналась в том, что не собирается на самом деле ничего менять, помогать Лукасу – Джо бы…
Она скользнула взглядом по палате чисто на автомате. Просто так, не собираясь выяснять, кто был с Харрис – Джорджине было без разницы, но… Она замерла, увидев знакомое лицо. Рэй, старший брат, смотрел на неё – и он сидел возле кого-то, кто занимал высокую больничную койку, кто был под капельницами. Джо сделал ещё шаг вперёд, неосознанно, не зафиксировав этого – и сердце у неё пропустило удар, когда она увидела, как жутко бледный, слабый Лукас медленно приподнимается, чтобы посмотреть на неё.
Джорджина моргнула, не веря своим глазам. Перевела взгляд на Хлою – та держала в руках пакет и какую-то коробку. Нет, этого не могло быть, Харрис её загипнотизировала, использовала какой-то свой психологический приём, её брат был мёртв, она своими ушами слышала, как он согласился убить себя, лишь бы доктор была в безопасности, и…
– Джо, – Лукас приподнял уголки губ. – Джо, ты здесь… – и нет, этот голос девочка не могла перепутать ни с каким другим. Это был её брат. Её Лукас. Уставший, болезненный, измученный, но живой и настоящий. Ничто, никакой гипноз не смог бы настолько подделать его образ.
Джорджина медленно перевела взгляд на Хлою. Наконец, увидела, что было у неё в руках – пачка сока. Гранатового. Полезного при большой потере крови.
Дверь в палату, которая сама по себе захлопнулась, открылась. Харрис посмотрела на кого-то, кто был позади Джорджины, и кивнула, успокаивающе подняла руки:
– Всё в порядке. Всё хорошо, это их сестра, – наверное, заглянула одна из медсестёр или охранников, которые должны были быть в курсе ситуации со своими особыми пациентами. – Правда. Всё нормально, – дверь медленно прикрылась. Харрис отошла, поставила на столик коробку, и Джо невольно проследила за ней взглядом – вздрогнула, прикрыла здоровой рукой рот, стараясь сдержать судорожный вздох. Там же, на столике, была та самая лампа, которую они вместе прятали в комнате Харрис. Она всё же её подарила. Она не сбежала. Она…
– Так ты… ты не бросала его? – прежде, чем доктор подошла бы к ней, дрожащим голосом спросила девочка. – Ты… я думала, ты сбежала, когда услышала… тот разговор, и… – говорить едва удавалось. Хлоя мягко улыбнулась, покачала головой. – Ты… вернулась?.. – Харрис медленно приблизилась, опустила руки на плечи Джорджины. Доктор чуть нахмурилась, заметив гипс, повязку. Покачала головой.
– Я хотела его спасти, – тихо, серьёзно, глядя в глаза, сказала она. – Всегда хотела.
Джо молчала. В груди у неё что-то лопалось – что-то, что натягивалось, как струна, в последние два дня. Подбородок у неё так по-детски задрожал. Она была всего лишь девочкой.
– Я… – Джорджина перевела взгляд на братьев. Живые. Свободные. Не в полиции. И она позволила себе жест, который тоже был совершенно детским: здоровой, левой рукой, Джо вцепилась в запястье Хлои. Так же, как за неё цеплялась Ребекка. – Я тоже.
Она зажмурилась, когда Харрис осторожно, но крепко её обняла. Позволила себе не вслушиваться в то, как дверь за спиной снова тихонько приоткрылась, и как раздался быстрый лёгкий топот маленьких ног. Лишь оторвавшись от Хлои, собираясь потянуться к братьям, Джорджина поняла: кто-то привёл Ребекку, которая уже жалась к Рэю и Лукасу. Которая, наверное, тоже плакала – сквозь собственные слёзы Джо не разобрала. Да и какая разница? Она больше не должна была со всем справляться сама. Она больше не была самой старшей. Она могла позволить себе плакать при сестре.
Джорджина подошла к кровати, чувствуя, как дрожат ноги. Руки у её брата были забинтованы, значит, он всё же сделал то, что приказал ему их отец. Но он был жив, и это точно не было сном – Джо изо всех сил ущипнула себя за руку, боясь поверить, что всё происходящее – правда. Почему взрослые не рассказали, что её братья здесь? Почему не сказали им, что они все в одной больнице? Может, Лукас пришёл в себя совсем недавно? Может, Рэй был всё это время в полиции?..
Она громко шмыгнула носом, когда увидела, как брат с трудом приподнимает руки, чтобы обнять Ребекку. Он был так слаб, что даже эти простые движения требовали от него больших усилий. Но Лукас улыбался, пусть и едва заметно.
Он опустил веки, кое-как прижимая к себе младшую сестру – точно так же, как в подвале особняка. Точно так же, как в первый день её жизни. Джорджине тоже хотелось объятий – и Эосфор собрался с силами, чтобы дать их и ей, когда Рэй осторожно забрал Ребекку, спустил её с кровати. Джо тихо всхлипнула куда-то ему в шею, потом прижала ухо к его груди – Лукас не сумел больше напрягаться, запястья полыхали огнём, и он мягко погладил плечи, лопатки сестры, прежде чем позволить рукам почти безвольно соскользнуть обратно на кровать. Это было безумно больно, но стоило того. Джорджина стиснула зубы, будто сама ощутила эту боль. Собралась с силами. Отстранилась.
Эосфор прищурился, оглядывая её. Тоже заметил гипс. Улыбка на его лице погасла.