Джонатан ответил почти моментально. Лукас едва успел подключить флэшку к компьютеру. Журналист прислал статью и какой-то странный набор символов – Эосфор сообразил, что это были данные для входа на какой-то сайт, но не сумел понять, на какой именно. Сейчас времени спрашивать не было – к тому же, Уайт наверняка говорил об этом Хлое, и сейчас бы осознал, что это не она сидит за компьютером. А подставлять доктора Лукасу, честно говоря, не хотелось.
Так что ему в голову пришла другая идея. Стоило лишь обвести взглядом помещение – тут и там лежали макеты листовок и буклетов, на рабочем столе компьютера висели заготовки для баннера и плакатов. Даже думать не пришлось – просто вбив в поиск имя отца, Лукас вышел на сайт его предвыборной кампании. Разумеется, пароль для входа был сохранён – так что, войдя под именем администратора, Эосфор получил возможность выложить всё, что угодно.
Именно это он и сделал. Прибавил даже статью Уайта – ведь для чего-то тот её прислал.
А потом откинулся в кресле назад и стал ждать. Пытаться скрыться было бессмысленно – отец всё равно бы понял, кто это сделал. К тому же, Эосфор не видел смысла и дальше испытывать судьбу. Он только что сделал самое главное – может, то, для чего родился. Он нашёл способ лишить отца влияния, посадить его, и сделал всё от него зависящее, чтобы приблизить эту участь.
Лукас бы закинул ногу на ногу, если бы мог. Ему пришла мысль написать журналисту ещё одно письмо с просьбой всё-таки передать что-нибудь доктору – ведь как-то он на неё вышел, значит, мог бы сделать это. Может, стоило бы ещё раз перед ней извиниться – ведь она же сказала тогда, что ей будет больно его потерять, и…
Но он не успел – шум внизу немного затих, и на лестнице раздались усталые шаги. Тонкий музыкальный слух улавливал их, доносил до хозяина – Эосфор понимал, что означает их неотвратимость. Он не успевал ничего придумать, и тем более – ничего напечатать. Так что сделал единственное, что пришло в голову – глубокий вдох, когда звук замер у самой двери. Может, свой последний спокойный вдох. Его ждала казнь, это было ясно. Вряд ли отец отправил бы его в подвал, чтобы Аманда вновь потренировалась на беспомощной полупарализованной подушке для битья. За содеянное он убьёт его, чтобы избавиться от лишнего свидетеля на будущих судах – или же просто, в порыве ярости, желая отомстить. Не так уж важно, как и почему, но он его убьёт – и по старой привычке Лукас лишь надеялся, что отец сделает это быстро, причинив минимум боли. Это было в его интересах, верно? Ведь ему нужно бежать из города. А может, и из страны.
Дверь распахнулась. Эосфор встретился взглядом с отцом. Улыбнулся.
– Привет, пап, – сказал он, тратя этот последний вздох на фразу, прозвучавшую спокойно и уверенно. Наконец его голос звучал нормально – больше не было смысла косить под дурачка.
Годфри выглядел так, словно его только что ударили по лицу. Медленно, не отрывая от сына взгляда, он сделал шаг вперёд, входя в свой кабинет. Лукас не стал отворачиваться – он собирался смотреть на него в ответ до самого конца. Ему больше нечего было бояться. Всё самое страшное всё равно случится. Отец приблизился, не говоря ни слова. Обошёл стол. Остановился чуть сбоку, когда увидел, что было открыто на компьютере. Помедлил ещё, будто не веря, что это и правда произошло – шагнул вперёд, щурясь, вглядываясь в экран. Вздрогнул, увидев одну из фотографий.
– Ты всё это время… – Эосфор-старший выдохнул, так беспомощно, тихо, что его сын не поверил своим ушам. – Но как?..
– Хороший вопрос, – Лукас чуть пожал плечами. – Не знаю.
– Эта твоя подружка…
– Она не знала. Я обманул её, – в этот раз ложь далась уж слишком легко. Видимо, потому, что она была последней в его жизни. – У меня тоже есть вопрос, папа, – слово было лишено, по сути своей, всякой интонации, какого-либо оттенка – но Эосфор сумел произнести его почти с победоносной издёвкой. – Ты ведь убьёшь меня, верно?
Годфри подошёл ещё ближе. Обогнул коляску, встал сзади. Лукас ожидал, что отец сейчас стиснет его шею голыми руками, сломает её в порыве бешенства, но злость Эосфора была холодной. Ледяной и расчётливой.
– Нет, – сказал он, склоняясь к его уху и выдавая свою ярость лишь тем, как затрещали стиснутые дрожащими руками ручки кресла, – нет. Ты сам себя убьёшь.
– С радостью, – улыбка тоже далась просто. Неискренняя и болезненная, сделанная назло, адресованная скорее не отцу, а тем нескольким братьям и сёстрам, что неловко заглядывали в приоткрытую дверь – наверное, Годфри собирался подняться всего на пару минут. Должен был вернуться, и не вернулся – дети пошли его искать. Лукас зацепил взглядом стопку бумаг на крайней полке шкафа. Наверное, билеты на самолёты – логично, что они были у главы семейства.
– Что?.. – Эосфор-старший часто заморгал, пытаясь понять, является ли и эта фраза издёвкой.
– Ты лишил меня жизни ещё год назад, – ответил Лукас. – Запер в психушке. Изводил. Посадил в инвалидное кресло. Я не жалею ни минуты о том, что сделал. Мне нечего терять: я калека, не имеющий возможности общаться с миром, – отчего-то думать об этом было гораздо больнее, чем говорить – может быть, странно, может быть, должно было быть наоборот – но сейчас это было только на руку. – На меня с жалостью смотрит женщина, которую я… люблю, – вот здесь голос подвёл – но Эосфор упрямо моргнул. – Я для неё – псих, посаженный в золотую клетку. Ты думаешь, я хочу жить? – на дрожащих губах появилась усмешка. Эта правда оказалась самой болезненной – Лукас никогда не произносил её, даже когда мысленно беседовал с самим собой. Ему всё ещё было страшно умирать, всё ещё хотелось волшебного щелчка и нормальной жизни, где ничто не менялось – и он мог спокойно заниматься своими делами. Но…
Это так. Эосфор много раз говорил, что хочет умереть – но ни разу не говорил, что не хочет жить. Как оказалось, это разные вещи. Ему были невыносимы мысли о будущем, ему не хотелось продолжать бороться – как бы он ни храбрился, думая о том, что побег Хлои лишь подтолкнул его к совершению правого дела, это всё-таки надломило его. Серьёзнее, чем он мог представить себе, пока просто сидел в своей комнате и ждал.
Годфри с яростью толкнул коляску вперёд. Лукас уцепился за подлокотники, закрывая глаза, ожидая, как и его братья, нового приказа. Последнего в своей жизни – и его он намеревался выполнить. Лишь потому, что приказ совпадал с его истинным желанием.
Он молча принял лезвие из рук Зака. Протёр его, чтобы не оставить отпечатков брата. Все, кому не были отданы приказы, стояли чуть поодаль, глядя на него из коридора. Лукас замечал страх в глазах братьев и сестёр. Во взгляде малышки Ребекки, которую никто не догадался увести. Которой до боли стискивала плечи Джорджина – они обе вышли из комнаты Хлои, руки у обеих были перепачканы краской. Эосфор бы задался вопросом, что девочки делали, почему не остановили его, когда услышали, как он выехал в коридор, но…
– Вы обвините в моей смерти доктора? – задал он гораздо более важный вопрос, поднимая глаза на отца, что стоял совсем рядом. Мужчина поджал губы.
– Если она будет иметь глупость вернуться сегодня.
– У тебя не получится, – качнул головой Лукас, снова улыбаясь. – Тебе нужно бежать. Если попытаешься её тронуть, тебя схватит полиция.
– Пусть попробует. Через двадцать минут сюда придёт Рэй, – Эосфор-старший шагнул назад. – Если ты всё ещё будешь жив, твоей подружке-доктору конец – и плевать на безопасность. Я уничтожу её, – он отступил ещё, заметив, как Лукас, изменившись в лице, стиснул в ладони лезвие.
– Прощай, папа, – ответил он. Годфри, явно не ожидающий этого выбора, покачал головой.
– Я не хотел этого, – помолчав несколько секунд, сказал он, глядя прямо в глаза сыну. Взгляд был незнакомым – сквозь холод и мрак выступало что-то ещё. Эосфор бы попытался понять, что именно – но не успел. – Я не хотел этого до самого конца, – ещё мгновение – и мужчина отвернулся и захлопнул дверь, едва не пришибив ею Зака.
– Прощай, брат, – чуть потише сказал Лукас и ему. Тот молча взглянул на него и выскочил вслед за отцом. Эосфор чуть дёрнул уголками губ – точно, Зак с детства не мог терпеть вида крови. Лукас отвернулся, опуская голову.
– Не надо, – услышал он хриплый шёпот, полный ужаса, будто на вдохе. – Не н-над… – окончание проглотили, – п-пожал… – кого-то оттолкнули, раздался девичий возглас – похоже, кто-то из сестёр умолял отца остановиться. Эосфор их понимал – страх парализовал их, кто бы ни пожалел его – они не могли заставить себя пересечь те несколько метров в коридоре, что их разделяли. Они не могли набраться в себе сил бороться за него – потому что смотрели друг на друга и думали лишь о том, что сами могут оказаться на месте обречённого на смерть брата. Во взгляде у каждого наверняка был ужас, и ещё: уверенность в том, что, если худшее случится не с ними – они помогут отцу уничтожить ещё кого-нибудь, лишь бы сохранить свою жизнь.
Толпа медленно качнулась, отступая назад, вслед за отцом. Кто-то всё-таки всхлипнул, дёрнулся, но сделал не больше пары шагов – судя по звуку, высокий старший брат, может быть, Макс, схватил непокорного и потащил вниз за собой. Всхлипывания стали громче, но толпа ускорялась, и вот – плач уже был еле слышен. Лукас на секунду опустил веки, продолжая прислушиваться к нему. Болезненная дрожь проходила по его телу при осознании одной простой истины – сестра оплакивает его. Эти рыдания звучали на кладбищах – а он был всё ещё жив. Уникальная возможность – услышать, как кто-то плачет по тебе, когда ты так близок к смерти, но ещё не пересёк черту. Наверное, привилегия тяжелобольных и лежащих в коме людей.