Что ж – этим вечером он должен был об этом пожалеть.
Глава 8
Проблемы пахнут лимонным леденцом
Харрис позвонила матери, едва отъехала от особняка Эосфора. Дженнифер ответила не сразу, и у Хлои уже успели пронестись в голове самые худшие варианты развития событий. Что, если и её мать, и отчима, уже нашли подчинённые Годфри? Может быть, они были у них в плену, или того хуже…
Её разыгравшееся воображение прервал голос матери. Девушка выдохнула, когда услышала его – конечно, радоваться было рано, всё это время Дженнифер могли запугивать, ей могли угрожать, объясняя, как она должна сейчас разговаривать с дочерью. Но после первой же фразы Харрис почувствовала, как её собеседница расслаблена и спокойна – и чутьё подсказало ей, что сейчас, по крайней мере, она тоже может расслабиться. Семья была в безопасности.
– Привет мам, – чуть запоздало поздоровалась Хлоя. Сунула свободную от мобильника руку в карман, нащупала билеты, успокаивая саму себя их наличием.
– Как дела, зайка? – поинтересовалась Дженнифер. Девушка вздохнула, стараясь сделать это как можно тише, собралась с силами. Заставила себя улыбнуться, зная, что это всегда неуловимо меняет голос.
– Супер. Везу вам подарки. Вы дома?
– Конечно, дома, где же нам ещё быть, – фыркнула женщина. Хлоя почувствовала, как её улыбка становится шире, и к тому же – намного более искренней. – А что за подарки? – почти с детским любопытством спросила Дженнифер.
– Да так… У тебя чемоданы под рукой?
– А что такое?
– На Лондонском кинофестивале королева должна выглядеть идеально, – Харрис почти уже забыла о том, что делала это, чтобы спасти мать, а не просто её порадовать. Женщина ахнула, и Хлоя снова улыбнулась, чуть опустив веки – она не ошиблась. Дженнифер, посвятившая всю жизнь кинокарьере, слегка застряла в одной роли – но ей везло, компании снова и снова пытались перезапустить невероятно удачную франшизу фильмов с её участием, или как-то дополнить давно законченную историю. Так что она до сих пор посещала всякие конвенции и фестивали – несмотря на не самый юный возраст, жить без этого не могла.
– О-о-о, дорогая!..
– Билета два, – сообщила Харрис. – Вылет – сегодня вечером, в шесть. Я к вам сейчас заскочу на такси, и сразу поедем в аэропорт, да? Успеете собраться? Мне ехать ещё часа полтора, так что…
– Да, да, конечно! О, ты просто чудо! – раздался «чмок», видимо, обозначающий поцелуй, которым Дженнифер хотелось поделиться с Хлоей.
– И это, мам, достанешь мой старый ноутбук? – умело ввернула Харрис, зная, что теперь это точно не вызовет у матери никаких вопросов – уж слишком она была взволнована будущей поездкой.
– Хорошо… Мы ждём тебя, дорогая! – и она, забыв закончить разговор – как обычно, впрочем, – отложила телефон и поспешила куда-то, судя по быстро удаляющимся шагам. – Маркус! Маркус! – услышала Хлоя. Усмехнулась, самостоятельно сбрасывая звонок. Её отчиму вряд ли пришлась бы по вкусу такая внезапная поездка, неожиданная перемена места. Это Харрис знала, и потому позвонила именно матери – только Дженнифер могла бы заставить своего мужа так быстро собраться и полететь на молодёжный фестиваль в другую страну. Бывшему военному, повидавшему мир, уже не хотелось никуда отправляться, он любил покой и предсказуемость. Но всё равно везде сопровождал жену, был её сообщником в каждой новой авантюре.
Сейчас Хлоя хорошо его понимала. Подорванное на службе здоровье и возраст напоминали о себе, но как бы он ни желал покоя, порой всё равно хотелось чего-то необычного. Каких-то испытаний, может, опасности, или прыжка в неизвестность. Она сама в одночасье изменила свою жизнь, бросившись помогать Лукасу – и девушка осознавала, что это было не только альтруистическое стремление спасти человека. Ей нужен был риск, к которому она привыкла. В сложностях общения с семьёй Эосфора она находила что-то особенное для себя, не поддающееся описанию. Видимо, отчим находил для себя в этих поездках что-то похожее.
Хлоя глубоко вздохнула. Лукас… Сейчас ей было особенно его жаль. У неё просто не было времени разобраться в том, что между ними происходило. Она всегда была собрана, старалась запомнить всё, что говорила каждому отдельному члену его семьи, и не имела возможности записать это – было бы уж слишком странно. Харрис старалась ему помочь, вытащить из болота, в котором он тонул. Эосфор в свою очередь прилагал невероятные усилия, помогая ей тем, что было в его силах. Он отчаянно цеплялся за жизнь, хоть вряд ли видел в ней особый смысл. Лукас тянулся к ней, Хлое, втайне надеясь, что его чувства реальны. Ему так отчаянно хотелось в это верить, что он не сумел скрыть боль и разочарование, когда Хлоя попыталась объяснить ему происходящее. Эосфор не был глуп, и сам сказал всё то, что могла бы сказать ему Харрис. Но чёрт возьми…
Девушка судорожно вздохнула, опуская веки. Что она на самом деле чувствовала к нему? Она не заметила очевидных признаков, говорящих о том, что Лукас полюбил её – или так думал. Пропустила их, заменяя более важными, как ей казалось, вещами – попытками выжить самостоятельно и помочь выжить ему. Ей всё было не до того – а ведь так не должно было быть. Её прямая обязанность – замечать всё, что связано с его чувствами, и соответственно на это реагировать. Как она посмела забыть об этом, играя в свои игры?
Хлоя умудрилась причинить ему парой фраз такую боль, которую сама же потом сравнила с потерей ног. Неописуемую боль, которую ему теперь даже не с кем было разделить. Конечно, она торопилась, ей нужно было воплотить план, чтобы спасти и Лукаса, и свою семью, но… Кто позволил ей так себя с ним вести? Кто дал ей право решать, реальны ли его чувства к ней? Она ведь могла быть мягче. Дать ему надежду, хотя бы согласиться с тем, что они, как минимум, близкие друзья. Ведь это была правда. Они стали в некотором роде напарниками, устраивающими спектакль, чтобы защитить друг друга от серьёзного врага. И сейчас, вот только что – Харрис, по сути, ляпнула, что он ей никто. Что она всего лишь его жалеет. Что могло быть хуже для гордого человека, чем жалость? А если что-то светлое – пусть даже и простая благодарность, нежность, – и правда зародилось в его груди?
Ей всегда было хорошо рядом с ним. Сейчас, уезжая всё дальше и дальше от дома, где остался Эосфор со своей семьёй, Хлоя чувствовала необъяснимую тоску. Она уже скучала по нему, по их беседам и урокам музыки. Она к нему привыкла, и теперь ей казалось, будто от её души оторвали кусок и заперли в этом особняке, что был уже далеко позади. Ей хотелось вернуться, чтобы приладить этот оторванный кусок на место – обнять Лукаса, попросить у него прощения за резкие слова, успокоить. Вернуть отнятую надежду и веру в чудо.
Сейчас до неё дошло, что Эосфор был жертвой по факту, но не духовно. Да, он покорялся, подчинялся условиям, в которые его ставил отец. Да, он смирился с ложью, что противоречила его личным принципам. И, может быть, однажды не выдержал и позвонил Харрис, умоляя её вернуться и спасти его, вырвать из лап отца, дать отдохнуть. Но стоит вспомнить кое-что другое – он выдержал несколько часов моральной пытки, прежде чем, отчаявшись, украл телефон у человека, которого боялся больше всего на свете.
Если так подумать – Лукас сделал гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. Он не предал её доверия, и нашёл в себе силы жить, хоть и был близок к тому, чтобы покончить с собой в больнице – конечно, ей было известно о том, что санитар нашёл его с лезвием в руке. Он сумел поверить ей и открыться, когда она попросила его об этом, протянув свою старенькую укулеле. Он прикрыл её собой от настоящего буйного психа, рискуя снова оказаться связанным и обездвиженным. Сумел взять себя в руки и подыграть ей на рояле, когда того потребовал отец – сейчас Хлоя уже знала, что он был в тот момент, к тому же, отравлен. Ему было плохо, ему было страшно, он ненавидел и боялся практически всех присутствующих, и уж точно не хотел обнажать свою душу перед ними, возвращаясь к музыке по чужой воле. Но Харрис была бы в опасности, если бы он отказался – потому Лукас взял себя в руки и сделал то, что было на тот момент выше его сил.
И на следующий же день, едва узнав, что теперь будет прикован к инвалидному креслу, Эосфор тянулся к гитаре, пытаясь защитить Хлою. Девушка как сейчас помнила его слова – он хотел, чтобы отец поверил в то, что Харрис работает с ним. Он собирался прикрывать её, пока хватит сил – сделать всё, лишь бы она была в безопасности.
Только лишь за то, что ему не связывали руки вот уже две ночи подряд? За то, что ему не ввели зомбирующий препарат? За то, что она поставила себя между ним и его семьёй? На фоне случившейся трагедии – вряд ли это имело какую-то ценность.
Но отчего-то он об этой ценности помнил.
Да и потом – Лукас мог бы просто вернуться к музыке и закрыться, исчезнув в ней. Возможно, это помогло бы ему абстрагироваться от ужасов этого дома, и даже справиться со всем самостоятельно, без помощи Хлои. Но он выбрал другой путь – он решил начать учить её играть на гитаре. То есть, общаться. Не утопать в личной нирване, отказаться от более сложных, но наверняка более интересных ему мелодий. Играть одно и то же по сто двадцать раз, радоваться чужим успехам.
Эосфор стремился помочь ей, спасти её, когда думал, что ей грозит опасность. По несколько раз на дню: например, позавчера, когда его едва не утопил младший брат. И десятком часов позже – когда Хлое стало плохо в её комнате. Пусть передозировка была незначительной, и она всего лишь потеряла сознание – может, просто мгновенно уснула. Но Лукас вытерпел укол в спину, прекрасно понимая, что он означает, а потом – отправился к ней, желая помочь. Очень рискуя при этом – кто знает, откуда Годфри стало известно о том, что у сына вновь двигаются ноги? Сказал ли ему об этом Ноа, чтобы прикрыться – Хлое могли не поверить, если бы она рассказала о том, что мальчик натворил, – или же Эосфор посмотрел запись с камер наблюдения в коридоре? Или он просто обезопасил себя, и это было совпадение? Первый вариант казался более вероятным, и Харрис ещё тогда заранее решила, что не станет ничего говорить Годфри об утреннем инциденте. Но всё-таки, камеры явно висели не просто так – Лукас сильно рисковал, когда самовольно покинул ночью свою комнату и поехал к ней.
Он не раз – и даже буквально только что, – просил её сбежать, оставив его на растерзание отцу. Это было серьёзной жертвой, практически равнозначной той, которую принесла сама Хлоя, когда отправилась в этот дом. Так как она могла не оценить всего этого? И как могла не понимать, что всё это значит? Может быть, это и не была любовь – девушка не знала. В этом понятии вообще было сложно разобраться: по идее, дружбу тоже можно было назвать любовью. Харрис была уверена, что любит своих родителей. Своих друзей, рискнувших связаться с Джонатаном, чтобы помочь ей. Это ей было известно наверняка – но вот когда дело доходило до Эосфора, Хлоя терялась. Что она к нему чувствовала? Откуда эта тоска, и правда ли он был для неё всего лишь пациентом – человеком, что, по его же словам, «ничего не значил»?
Харрис закусила губу, поднимая веки. Она знала ответ, но боялась произнести его даже мысленно. Ей хотелось вернуться к Лукасу. Хотелось быть с ним – неважно, каким образом. Загадывать так далеко было бессмысленно. Хлоя просто хотела обнять его, сказать, что искренне за него переживает и заботится о нём. Понять, что он простил ей этот жестокий выпад.