– И похоже, он опубликовал там, где посчитал нужным, – Харрис почти видела, как журналист опускает голову, стискивает пальцами стол, возле которого стоит. Яркий свет фар вдруг ударил ей в глаза – она прищурилась, отвернулась от окна, а потом замерла, понимая, кто мог сейчас мимо неё проехать.
– О Боже… – выдохнула девушка.
– Что?
– Годфри покинул особняк, – Хлоя сглотнула, щурясь и разглядывая другие машины, что ехали навстречу. – Он уезжает, и… и дети, кажется, тоже, – машин было много, но и отпрысков у Эосфора, очевидно, немало. Колонна не прекращалась – и сомнения исчезали, забирая с собой и надежду.
Годфри бежал. Годфри всё знал. Вряд ли он рискнул забрать с собой сына-предателя.
– Я в полиции, – лёгкий щелчок, и Харрис услышала эхо – она была на громкой связи. – Прямо сейчас ваша подруга пытается отследить его телефон. Или, – невесёлый вздох, – хоть чей-нибудь. Они задержат его, это лишь вопрос времени. Но я боюсь, что Лукас… Боюсь, он мог его убить.
– Нет… нет-нет-нет, нет, – Хлоя потрясла головой, будто стараясь выбросить из неё эту мысль. Ощущение иррациональности происходящего исчезало, и это означало только одно – действие началось, а девушка ещё за ним не поспела. Всё было по-настоящему, но… – Нет. Он не стал бы пачкать руки. Это не в его стиле.
– Его и так должны обвинить в десятках преступлений. Не думаю, что убийство Лукаса что-то изменило. Мне… очень жаль, мисс Харрис, – Уайт снова умолк. Ему что-то сказала вполголоса Эмма – Хлоя сбросила звонок, сунула дрожащими руками телефон в карман и закрыла лицо руками. Они ехали мучительно медленно – и честно говоря, сейчас ей и не хотелось ехать быстро. Вероятно, её ждало остывающее тело только что убитого Лукаса. Лукаса, который, не дождавшись её, решил, что она его предала. Он ждал её так долго, и она не пришла… Что ещё ему оставалось думать?
Харрис почти что рыкнула, с силой втянула в себя воздух и стиснула зубы. Нет. Сейчас она придёт. Она сделает всё, что сможет. Она вытащит его с того света, если потребуется.
Когда машина остановилась возле особняка, Хлоя выскочила, не глядя, бросила крупную купюру несчастному таксисту, едва не забыла сумку с ноутбуком, и поспешила к зданию, не дожидаясь сдачи. Мужчина помедлил, глядя ей вслед, а потом, мигнув фарами, всё же развернулся и поехал обратно, вряд ли понимая, что едет, скорее всего, в ловушку, расставленную полицейскими.
Её впустил всё тот же сторож. Харрис даже не стала тратить время на заезженные лишние фразы, кажется, даже не стала здороваться – просто прошла мимо, едва ей открыли калитку в воротах. Она знала, куда идти – не сбавляя шага, не давая себе почувствовать страх и отступить, девушка быстро поднялась на второй этаж и прошла в конец коридора, решительно толкнула дверь ванной комнаты, которая вроде бы как, принадлежала им с Лукасом.
Остановилась. Судорожно вздохнула. Опустила веки. С силой раскусила лимонную таблетку от горла, которую сунула в рот ещё в городе.
Эосфор-младший сидел в своём кресле, чуть подавшись вперёд, окунув руки в низкую раковину, наполненную неестественно яркой жидкостью. Голова у него поникла. Ещё немного – и он бы свалился, окунувшись лицом туда же, куда были опущены и запястья со вскрытыми венами.
Лукас ждал. В глубине души он хотел верить Хлое. В памяти всплывали все те дни, все моменты, что он разделил с ней. Что-то сдавливало грудь, разум уверял, что нужно отказаться от слепой веры в чудо и прекратить тянуть время. Несколько раз Эосфор порывался сделать это – но не мог. Помимо вполне очевидного препятствия в виде семьи, Лукас спотыкался о слова доктора, что всё ещё звучали у него в голове – «мы сделаем это вместе». Она обещала, верно? Она обещала. Значит, должна вернуться. Должна…
Надежда окончательно умерла ещё когда часы не пробили и половины десятого. Около часа назад отец приказал кому-то из старших сыновей отвезти брата наверх, памятуя, видимо, о том, что Харрис просила его не перенапрягать его. Наверное, то, что рождественский марафон прошёл не так уж плохо, было её заслугой – пусть никто даже не вспомнил о том, что у него был день рождения. По крайней мере, на камеру. Может, к нему ещё зайдут. Младшие девочки, Джорджина и Ребекка, о чём-то перешёптывались, поглядывая на него – Эосфору очень хотелось верить, что о том, как у него растрепались волосы, или, на самом деле, о его дне рождения. Уж лучше испорченная фотография или наивная попытка девочек подарить ему лучик света, чем спор на тему – кто должен отнести ему очередной отравленный стакан с молоком. На самом деле, несмотря на глупость такого эгоистичного желания, Лукасу хотелось верить в то, что хотя бы девочки подойдут к нему, чтобы поздравить: это означало бы, что они его помнят.
То есть, конечно, они о нём помнили – трудно забыть брата, который пропал после столь драматичных событий. Ребекку, которая была ещё совсем маленькой, несколько раз даже пускали к нему – может, думали, что она ничего не понимает, и поверит, что он просто приболел. Может, верили, что она сможет вытянуть из него хоть что-то, если уж Аманда не могла. Младшая сестра приносила ему еду, залезала к нему на руки – и хоть Эосфор едва был в состоянии помнить своё имя, он всегда обнимал её. Так, как сделал это в первый день её жизни, когда вынес, чтобы показать отцу. Джорджина тоже приходила к нему – она сменила Ребекку, которая начала задавать слишком много вопросов. Когда начался учебный год, и она исчезла – остались только Рэй и Зак. Других не допускали; разумно, если подумать: маленькие девочки вряд ли могли быть сообщниками, а приближённых Годфри держал железной рукой за горло.
И вряд ли такие события вообще можно забыть – но Лукас сейчас думал о другом. Он уже знал, что собирался сделать, если Хлоя не вернётся – и прекрасно понимал, что его после этого ждёт. И он… вовсе не супергерой. Ему было страшно, как и любому нормальному человеку на его месте. Хотелось поверить в чудо и спастись – но если чуда не будет, то спасти себя можно было и другим способом. Например, мистическим образом сохранив кусочек своей души в сердцах других людей – обычно это называлось простым и ёмким словом «память». Эосфор хотел, чтобы о нём помнили – не только сам факт того, что он когда-то существовал, но и то, каким он был. Его поступки, его чувства – и если любовь к доктору была ненастоящей, то в любви к сёстрам сомневаться не приходилось.
Однажды, под Рождество, они подумают: он когда-то был. Он когда-то любил. Он когда-то…
Девочки не заходили к нему – но шум в коридоре всё никак не утихал, и Лукас всё откладывал свой прыжок в неизвестность. Отец должен был уйти вниз, забрать всех с собой – похоже, семейство уже собиралось разъезжаться, – и тогда у Эосфора будет шанс попытаться опрокинуть эту громаду, что не поддалась ему полтора года назад.
Это, и ещё – чистое упрямство заставило его дожидаться назначенного времени. Из окна, в которое Лукас неотрывно смотрел, не было видно даже намёка на приближающиеся фары машины. Из того же упрямства он дождался десяти часов. Снова выглянул в окно, как можно дальше высунувшись с коляски. Ничего. Упорная глупая вера – ещё примерно полчаса.
Но никто так и не пришёл. Значит… Значит, его бросили. Он навсегда остался один. Шум на этаже утих, переместился вниз. Девочек не было. Всё – он никому больше не был нужен, и ничего не мог сделать – кроме того очевидного, к чему был готов.
Тонкие пальцы ловко проскользнули под струны старенькой укулеле, которую Эосфор нервно сжимал всё это время, что он провёл в комнате. Верхняя дека, чуть левее, выше – и вот оно, твёрдое маленькое уплотнение. Даже не верилось – за все эти годы, что отец успел обыскать его клуб сверху донизу, он не догадался проверить свой собственный подарок. Они наверняка перетряхнули все его вещи, просеяли сахар в сахарнице, разобрали рояль в клубе, вскрыли сейфы – и не посмотрели в его маленькой детской гитаре. Неужели, Годфри подумал, что сын не прикоснулся бы к его давнему подарку, раз они так враждовали?
Лукас нервно усмехнулся, на секунду представляя отца, который держит в руках эту укулеле. Как он кривит губы, вспоминая всё, что их связывало долгие годы – к единственному своему ребёнку Эосфор-старший искренне проявлял заботу. И тот его предал – да ещё и спрятал всё, что собрал, готовясь уничтожить. О чём он думал, когда держал эту гитару? Было ли ему больно, или его сердце окончательно очерствело? Почему он, раз тряхнув инструмент, больше никогда к нему не прикасался?
Лукас вздохнул, отдирая прочный скотч и ловя маленькую флэшку, падающую из крошечного тайника. Отложил инструмент, нащупал в складках пледа листок – последнее, что осталось ему от Хлои. Собрался с силами. Подумал оставить записку – но что он мог ей сказать? Что мог сказать хоть кому-то? Мойра, что до сих пор владела его клубом, наверняка похоронила его в своём сердце ещё тогда, когда он пропал. Тревожить её душу было бы нечестно по отношению к ней – ей и так пришлось многое пережить, чтобы сохранить то, что досталось от него. Доктор о нём и так всё знала. Сёстры…
Эосфор стиснул подлокотник кресла. Может, он надумывал – но девочки явно хотели его поздравить. Им было не всё равно. Он причинит им боль, когда лишит отца, когда погибнет сам – их детство будет разрушено, когда падёт империя Годфри. Но, может быть, они не вырастут пленницами – и говорить им об этом не стоило. Они поймут его.
Лукас толкнул колёса, подъезжая к двери. Обернулся, окинул взглядом комнату, зная, что больше в неё никогда не вернётся. Припомнил сегодняшний день в саду – уловить получилось немного, его почти сразу увезли на съёмки. Но запах цветов и тепло солнца, его лучи – он жадно ловил всё то время, что провёл на улице с Рэем. А потом поглядывал в окно – до самого заката. С некоторым сожалением Эосфор осознал, что не боится всё потерять – это больше не приносило ему радость. Её в последний год и без того было мало – а теперь, когда исчез последний человек, что не побоялся поверить ему, она ушла вместе с ним. Нечего ждать – это не так уж страшно. Даже холод исчезнет, когда всё закончится. Тяжёлого ледяного камня над своей могилой он чувствовать не будет.
Он ничего не будет чувствовать.
Лукас открыл дверь ключом, который вытащил у доктора. Проехал по коридору так тихо, как это только было возможно. Открыл дверь в кабинет отца – замер, ожидая, что кто-то появится и остановит его. Но никого не было – шум нисколько не изменился, волнами проходя по морю людей внизу. Похоже, сегодня удача была на его стороне. По крайней мере, сейчас. Эосфор даже улыбнулся – значит, такова была его судьба.
Он въехал в кабинет. Огляделся ещё раз, прикрыл за собой дверь, подтолкнул колёса, приближаясь к рабочему столу отца. Удивительная щедрость – компьютер оказался включен, лишь погружён в спящий режим.
Лукас «разбудил» умную технику. Он слегка отвык от неё, но, естественно, в целом помнил механизм – порадовавшись тому, что не пришлось вводить пароль, Эосфор вытащил бумажку с электронной почтой и набрал сообщение. Затихая, прислушиваясь к разговорам и шагам внизу, боясь слишком быстро и громко печатать.