Интересно, счастливчик ли он? Ведь такие слёзы означали, что его и правда помнят. И любят, наверное. Будет ли он покоиться с миром? Это ведь то, чего он так хотел.
Когда внизу хлопнула дверь, сообщая, что все покинули дом, Эосфор стиснул зубы, отгоняя от себя эти мысли. Думать было некогда – обратный отсчёт пошёл.
Лукас прижал лезвие к запястью. Сейчас никто не придёт его остановить – значит, можно не пытаться вскрыть себе горло. Да, так – это будет медленно, но, по крайней мере, он не допустит гибели доктора. Он уже делал это – боль быстро утихнет, когда он опустит руки в воду, потом придёт холод, захочется спать…
Ему только было жаль Рэя, который должен будет его «найти».
А ещё… ещё ему было жаль себя. Сейчас, в эту минуту, он так отчётливо ощущал каждый удар своего сердца и будто бы со стороны слышал каждый вдох и выдох. Он был таким… живым, что было страшно представить, что очередная попытка убить самого себя должна кончиться удачно. Плач, отпечатавшийся в памяти каждой нотой, вдруг приобрёл пугающий оттенок.
– Я могу этого не делать, – прошептал вдруг Эосфор, поднимая взгляд, глядя на самого себя в зеркало. – Я могу… могу жить, – фраза, что он обронил, всплыла в памяти – желания жить у него как раз и не было. Но не было и желания мучительно умирать. – Он не убил меня. Я могу вызвать полицию, врачей, написать тому журналисту… – когда он произносил это вслух, слова звучали очень глупо. Откуда ему знать, что Годфри не запер свой кабинет? Лично он этого не делал, но мог приказать кому-нибудь, той же Аманде, например. Если кабинет заперт, если заперты все комнаты на этаже – что ему делать? Где взять компьютер или телефон, чтобы вызвать помощь? У него было всего двадцать минут до того момента, когда в эту ванную комнату должен был заглянуть младший брат. Разве возможно на инвалидной коляске успеть обыскать все комнаты в этом доме за такое время? К тому же, он не сможет быстро подняться по лестнице наверх, даже если скатится вниз по пандусу. Руки у него явно недостаточно для этого окрепли. Доступное пространство, в общем-то, ограничено одним этажом.
А если кто-то остался дома? Что, если где-то рядом не только Рэй, который, может, закрывает сейчас ворота, или удаляет последние улики с компьютера отца, но и младшие девочки, которым строго-настрого запретили помогать брату? И что, если они, увидев, что Лукас покинул ванную, сообщат об этом кому-нибудь – то есть, вряд ли они бы поступили так с ним, конечно, но…
Знать бы, кто тогда плакал. Кто осмелился выступить против Годфри, пусть и на секунду. Кто мог бы ему помочь… Вот только если всё же они рискнут – что будет с ними, и что будет… с Хлоей?
Эосфор почувствовал, как сердце снова замерло на секунду, когда он подумал о девушке. Вот уже второй раз он сидел тут, держа острый предмет, и собирался спасти её – как угодно, хоть ценой своей жизни. Два дня назад это были обычные маленькие ножницы, которыми Лукас пытался вскрыть дверь, а теперь – лезвие, которое ему дали, чтобы он попытался обезопасить её. Харрис тогда испугалась, когда увидела кровь – попыталась остановить его, отговорить, решив, что он хочет покончить с собой. Теперь её рядом не было. Но в памяти навсегда осталось это приятное чувство, когда девушка обняла его, искренне радуясь тому, что он в порядке. Что он даже больше, чем в порядке – раз уж его ноги вновь обретают чувствительность. У него тогда даже едва затеплилась надежда на лучшее будущее, на то, что он получит шанс быть с ней – и его отняли, едва кто-то это понял.
Впрочем, сегодня по реакции Хлои стало ясно: даже если бы он выбрался и выздоровел, вряд ли она стала бы даже просто с ним общаться после этого. Она очень легко бы о нём забыла – у неё была профессиональная привычка легко отказываться от людей, в чьи души она смогла влезть, чтобы прибраться там.
И Эосфор, доктор ясно дала ему это понять – был просто очередной тёмной комнатой, куда она отважно вошла, чтобы включить там свет.
Но это неважно. Как неважно и то, что Лукас к ней на самом деле чувствовал – гораздо важнее, на что он готов, чтобы защитить её. Осталась Харрис в стране или нет – мелькнула мысль, что он, на самом деле, всё ещё ждал её появления, – она могла быть в опасности в любом случае. Годфри был способен дотянуться куда угодно, если был в отчаянии. Получается, сейчас только Лукас мог выдать местоположение Хлои, которая являлась последним свободным свидетелем деяний его отца. Вряд ли он поверил, что девушка ничего не знала – значит, захочет её найти. И если его упустит полиция…
Эосфор не был уверен, что выдержит пытки, которым Годфри может его подвергнуть в надежде выяснить, где находится доктор. Он может сломаться, рассказать про билеты в Лондон, даже не запомнить этого – и Хлоя погибнет из-за него.
А если даже чудом спастись, выбраться отсюда – что дальше? Что ему делать?
Конечно, он будет ценным свидетелем против своего отца – если его не засунут обратно в психушку, ведь никто ещё не аннулировал его статус психически больного. Но когда всё кончится, уляжется шумиха – что будет дальше? Какой ад ему придётся пройти во время этих расследований и судов, и что делать, когда его вышвырнут из больницы? Даже пережив судебный процесс, засадив своих мучителей за решётку, он в итоге останется один – беспомощный, жалкий, вычеркнутый из наследства. Он должен будет приползти к Мойре, которой достался его клуб, и попросить её приютить его. И что, висеть на шее всю жизнь? Кто сказал, что она захочет с ним возиться?
Выбор, по сути, стоял между жалким подобием жизни никому не нужного инвалида и надёжной защитой девушки, которая была ему дорога. Только покончив с собой, он мог защитить её от вездесущего отца. В конце концов, его бы всё равно убили – замучили бы до смерти, заставляя рассказать, где она прячется. Или прикончили бы в больнице, чтобы не дать сказать лишнего на суде.
В возможном спасении не было никакого смысла. Он больше не хотел боли. Он больше не хотел страха.
Лукас глубоко вздохнул, будто стараясь остудить так отчаянно и быстро колотящееся горячее сердце, что снова умоляло его передумать. Заставив замолчать самого себя, собственные чувства, чуть подался вперёд и открыл в низенькой раковине кран. Включил тёплую воду, заткнул слив, чтобы набиралась до краёв.
– Всё правильно, – голос был таким слабым, одиноко звучащим в пустом помещении. Но больше утешить было некому, и уже не стыдно за разговоры с самим собой вслух. – Не надо бояться, – Эосфор закусил губу, наблюдая, как вода быстро наполняет раковину, отнимая у него последние секунды жизни. – Доктор начнёт жить нормально, – скользнул пальцами по крану, подобрал лезвие, – вместо меня.
Не закрывая глаза, не отворачиваясь, не делая трагических пауз, Лукас решительно провёл лезвием по левой руке. Глубоко, не жалея себя, в этом больше не было смысла – происходящее было самым безболезненным из всех доступных ему способов окончить свою жизнь.
Сил хватило на два длинных пореза на каждом предплечье. Потом лезвие выскользнуло из дрожащих и мокрых от крови пальцев, запуталось в пледе, и Эосфор решил, что и этого с него хватит. Подался вперёд, как смог, опустил руки в воду, расслабился – тоже как смог. Получалось плохо, боль не утихала, и со страхом становилось всё сложнее бороться.
– Ты сделал всё, что хотел, – слёз не было, как в прошлый раз, в больнице, только дрожащий от боли и напряжения голос выдавал чувства, – ты ни о чём не жалеешь, – вот теперь, зажмурившись, Лукас опустил голову. Поморщился, но не от обжигающего руки огня – будь здесь Хлоя, она наверняка бы сказала, что видит, как ему не нравится лгать. Теперь уже особо не имело смысла, но эта ложь была необходима, чтобы было не так страшно подходить к краю – он всё-таки кое о чём сожалел.
Сожалел, что так и не успел полюбить кого-то по-настоящему. Хотя бы понять, что он чувствовал на самом деле – благодарность к доброму человеку, что рискнул жизнью, чтобы спасти его, или что-то более серьёзное, настоящее? Эосфор уже не узнает – но это, наверное, былое единственным, чего он всё-таки не успел сделать за всю свою жизнь.
Впрочем, сейчас это уже неважно. Больше у него не будет возможности любить – да и вообще скоро не будет никаких возможностей.
Не получится даже почувствовать тот пресловутый камень.
Жизнь медленно утекала через четыре глубоких продольных пореза. Лукас почти не чувствовал тело, и лишь едва осознавал, что всё сильнее и сильнее наклоняется вперёд. Он пытался устроиться по-другому, ему не хотелось захлёбываться, задыхаться в раковине, полной его собственной крови, но это было слишком тяжело. Тело плохо слушалось.
Раздался какой-то шум, который Эосфор едва сумел уловить. Он бы поднял взгляд, чтобы посмотреть в зеркало или обернуться, но сил у него на это уже не было. Мысли путались.
Кто-то коснулся его плеч, заставил вытащить руки из воды. Вместе с этим вернулась боль, слегка отрезвляющая – но недостаточно для того, чтобы полностью прийти в себя. Он потерял уже много крови.
– Самаэль! – услышал Лукас у себя над ухом. Так его называл только один человек – и он даже заставил себя разлепить тяжёлые веки, чтобы увидеть его.
– Доктор… – губы едва ощущались, но ещё слушались. Этих губ коснулась мягкая расслабленная улыбка – страх, который Эосфор испытывал в самом начале, уже почти оставил его. Было холодно, но холод в кои-то веки нёс спокойствие, а не выжигающий льдом душу страх. Хлоя была рядом – такая тёплая и почти реальная. Такая заботливая и светлая. Такая… почему она вообще здесь?