Необыкновенная жизнь обыкновенного человека. Книга 5. Том 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Усилиями Захарова и помпохоза из госпиталя Неустроева к 20 апреля на новом месте были приготовлены полуземлянки для личного состава, домики для начальников госпиталей, их замполитов и площадки под палатки. Захаров умудрился построить большой барак из досок и покрыть его добытым у лесопильщиков толем. Этот барак должен был стать столовой для личного состава и ходячих раненых госпиталя № 27, но в то же время мог служить клубом для обоих госпиталей.

С середины апреля поступление раненых в оба госпиталя прекратилось. Армия, истощённая четырёхмесячными наступательными боями, была отведена во второй эшелон для принятия пополнения и приведения соединений и частей в должный порядок. Кроме того, пока поток раненых шёл на 27 и 39 госпитали, успели развернуться на новых местах медсанбаты дивизий и другие госпитали армии. Они и начали принимать раненых от соединений, не успевших замениться.

С 15 апреля началась эвакуация обработанных раненых из обоих госпиталей. Дороги севернее места их расположения находились в лучшем состоянии, чем та, которая связывала их с новым местом дислокации, и поэтому автобусы эвакопункта смогли очистить оба госпиталя в течение трёх дней. В госпитале № 27 человек 15 нетранспортабельных раненых решили перенести на новое место на руках уже после окончания передислокации. А пока их всех сосредоточили в одной большой землянке, выделили для обслуживания необходимый медперсонал и оставили им маленькую полевую кухню. Также поступили и в госпитале № 39.

Основная дорога к новому месту оставалась всё в том же ужасном состоянии, особенно в тех местах, где она проходила по низине. Но Захаров со своим товарищем из госпиталя Неустроева нашли выход. Придерживаясь направления, они попытались проложить новую дорогу по целине, вырубив несколько десятков кустов и деревьев, которые нельзя было объехать. Эта дорога тоже требовала от автотранспорта огромного напряжения, и начальник гаража Лагунцов возмущался, ругался и даже прямо отказывался пускать по ней машины. Но, пройдя пешком вдоль основной дороги и увидев собственными глазами её состояние, понял, что Захаров и помпохоз Неустроева нашли самый лучший выход и что, если бы хоть одна из машин попыталась пуститься в путь по так называемому шоссе, то она безнадёжно бы застряла. А ведь приказ о передислокации надо было выполнить, и притом в указанный срок.

Правда, автобус ЗИС-16, опять загруженный аптекой, решились отправить только единожды в одном направлении, да и то его пришлось несколько раз спасать, вытягивая с помощью других машин из колдобин, очень быстро образовавшихся и на этой объездной дороге. Шофёры грузовиков, идущих с фронта и на фронт, очень быстро обнаружили этот объезд и, конечно, поспешили им воспользоваться. В результате, если в течение первых двух дней машины госпиталей сумели сделать по три рейса, то в последующие три они едва справились с одним. К 18 апреля на старом месте стояла только одна палатка ППМ, где производились перевязки оставшимся раненым, да небольшая часть хозяйственного имущества.

Алёшкин после первого посещения нового места, через два дня вновь вместе с Захаровым приехал туда же. Они составили план размещения палаток, жилых помещений, складов и т. п. Для своего домика Борис выбрал место на мысе, выдающемся в упоминаемую нами речку, в нескольких шагах от операционно-перевязочного блока.

После этого посещения всю работу по переезду он поручил Захарову, а сам решил остаться на старом месте. На новом месте поступление раненых в ближайшее время не ожидалось, и потому надобности в квалифицированной медицинской силе там не было, а вот младшего персонала — санитаров, дружинниц — требовалось как можно больше. Предстояло произвести значительный объём земляных работ — вырыть землянки, подготовить площадки и развернуть на них палатки, построить складские помещения, домик для руководства, врачей, медсестёр, провести электричество, сделать дорогу, спускающуюся к речке, чтобы можно было брать из неё воду, да и много других работ.

Между прочим, нельзя сказать, что Алёшкин был очень спокоен за успешное выполнение плана, не имея такого дружного и довольно большого коллектива плотников и столяров, каким он в своё время располагал в медсанбате. Как-то в беседе с Захаровым он высказал свои опасения, тот хитровато усмехнулся и заметил:

— Не беспокойтесь, товарищ майор, всё будет в ажуре! А 3 апреля пожалуйте на новоселье.

Алёшкин только покачал головой, но выяснять подробности не стал. Мысли его в этот момент были заняты теми несколькими нетранспортабельными ранеными, которым предстояло выдержать повторные операции и ежедневно переносить мучительные перевязки, а в дальнейшем ещё и переноску на носилках на расстояние почти 15 километров. Кстати сказать, один из санитаров предложил для переноски новое приспособление. Выслушав его и изготовив это приспособление, Борис убедился в его целесообразности. Заключалось оно в следующем: каждому санитару-носильщику выдавался сшитый из брезента ремень, который надевался через плечо, и в его нижний край вставлялась ручка носилок. Одни носилки несли четыре человека, причём в таком случае вся тяжесть носилок ложилась на эти лямки, а, следовательно, на плечи несущих, и в то же время носилки находились внизу на уровне вытянутой руки. Как потом все убедились, такой способ переноски на длительное расстояние позволял обходиться без отдыха.

Но пока все эти раненые ещё находились на старом месте и требовали особого внимания. В основном, это были раненые в конечности. Они находились в госпитале более двух недель, и у них появились осложнения. У некоторых развилась тяжёлая форма остеомиелита, у двоих дело дошло до гангрены, и стоял вопрос об ампутации как единственном способе спасения жизни.

Одному из них, мальчишке лет девятнадцати, предстояло не просто ампутировать левую руку, но, так как гангренозные явления распространились с плечевого пояса на мышцы грудной клетки и лопаточной области, то следовало удалить всю конечность с лопаткой и плечевым суставом. Этот раненый имел начальные явления гангрены ещё при поступлении. Обрабатывавший его хирург ограничился рассечением мышц предплечий, где находилась загрязнённая рана, обработкой краёв раны и наложением гипсовой повязки. В первые дни пареньку стало полегче, боли в руке стихли, температура не поднималась выше 37,5. Его стали готовить к эвакуации. Внезапно температура подскочила до 40, эвакуацию отменили, раненого перевели в разряд нетранспортабельных, назначили стрептоцид, внутрь ввели противогангренозную сыворотку, но температура продолжала скакать. Тогда его показали Алёшкину. После снятия повязки и осмотра всей конечности Борис пришёл к выводу о необходимости ампутации верхней трети плеча. Раненый категорически протестовал, не помогали ни уговоры врачей и замполита Павловского, которому Алёшкин объяснил всю тяжесть положения, ни советы товарищей по палатке. Вследствие этого было потеряно ещё два дня. Теперь, когда вся рука отекла, стала синюшно-багрового цвета, при пальпации под кожей слышался характерный скрип в области плеча, а сам раненый находился в бессознательном состоянии, предстояло сделать очень сложную, гораздо более тяжёлую и травматичную экзартикуляцию всей верхней конечности.

Борису ещё не приходилось проводить такие операции, а больше было некому. Вызвать армейского хирурга для этого не хватало времени, он бы опоздал. Алёшкин, за полночи проштудировав захваченный ещё из дому учебник оперативной хирургии Шевкуненко, назначил себе ассистентом одну из молодых врачей-ординаторов, приказал операционным сёстрам Журкиной и Шуйской готовиться и затем приступил к операции. Он понимал, что шансы на спасение жизни этому бедному малому очень небольшие, но без операции раненый погибнет в следующие сутки, а может быть, и раньше. Конечно, ампутация проводилась под местным обезболиванием, как и всё, что делал Алёшкин во время войны. Была сильна установка А. В. Вишневского, освоенная в 1940 году. Эфирного наркоза раненый и не вынес бы.

На проведение этой операции потребовалось много сил, нервов, терпения и мобилизации всех знаний и опыта как самого Алёшкина, так и всех его помощниц. Спустя два часа, когда она была закончена, все сосуды перевязаны, рана обильно орошена антигангренозной сывороткой, засыпана порошком белого стрептоцида, ушита провизорными швами и, наконец, забинтована, раненого отнесли в землянку и оставили с ним специальную медсестру, только тогда Борис почувствовал, как сильно он устал физически и морально, ведь молодого, хорошо сложенного человека он превратил в полного калеку. Деформированный плечевой пояс, по существу, отсутствие его с одной стороны, делало фигуру человека неправдоподобно уродливой.

Симочка (так называли молоденькую врача-ординатора, ассистентку Бориса) не могла удержать слёз при виде обезображенного в результате их операции тела. Навёртывались слёзы на глазах и у медсестёр, обязан был сдерживаться только Борис.

Как ни жалко было ему этого парня, но он очень надеялся, что хотя бы сохранил ему жизнь. «Уродливая фигура — это уже второй вопрос, жизнь ведь всё-таки дороже всего!» — так думал и утешал себя Алёшкин. Однако в глубине души он пока не был уверен в положительном исходе своей операции.

Кстати сказать, раненый выжил. Его перенесли на новое место дислокации вместе с другими нетранспортабельными, держали в госпитале в течение двух с половиной месяцев и отправили в тыл только при получении команды о новом переезде госпиталя. К этому времени операционная рана Егорушки (так все звали бедного парня) вполне зажила, остались крошечные участки, покрытые грануляциями. И если в первую неделю после операции, когда у него спала температура, он со злобой смотрел на Бориса, был угрюм и почти не принимал пищи, заявляя, что, чем жить таким уродом, лучше умереть, то через месяц, подружившись с одной из ухаживавших за ним дружинниц, которая умело не замечала уродства его фигуры, была заботлива и даже нежна к нему, он стал более приветливым и разговорчивым. Большую роль в его настроении сыграла и Серафима Даниловна (Симочка), которая для лечения его огромной раны приложила всё своё умение и старание. Ко времени выписки из госпиталя, передружившись со всем младшим персоналом, он уже стал среди них как бы своим. У Егорушки оказался очень весёлый нрав и добродушный характер. Зайдя перед эвакуацией в домик Алёшкина, он, хотя и сдержанно, но всё же поблагодарил хирурга за спасённую жизнь и заявил, что с оставшейся правой рукой он сумеет прожить так, чтобы не быть никому в тягость.

На следующий день после этой операции последние люди госпиталя № 27 покинули район деревни Гостицы.

Мы забыли упомянуть ещё о двух важных событиях, которые произошли в период совместной стоянки госпиталей № 27 и № 39 в районе деревни Гостица. Первое, совсем неожиданное, произошло 16 апреля.

Вечером в госпиталь Неустроева приехал на своей машине ЗИС-101 член Военного совета армии генерал-майор Зубов. К Алёшкину явился нарочный, требовавший срочной явки всего начальствующего состава врачей и медсестёр в сортировку госпиталя № 39, где генерал Зубов намеревался проводить какое-то собрание. Оно началось в 18:00. Конечно, бросить госпиталь на произвол судьбы, хотя бы и на короткое время, было нельзя, и врач Батюшков с несколькими медсёстрами остались на местах.

В сортировке госпиталя Неустроева собрался весь медперсонал и пришедшие из госпиталя Алёшкина, стало очень тесно. Предвидя это многолюдье, из сортировочной палатки убрали носилки и козлы. Собравшиеся стояли довольно нестройной толпой. Генерал Зубов, войдя и поздоровавшись со всеми, получил довольно дружный ответ. Затем, оглядев толпу собравшихся, он предложил построиться по восемь человек в ряд, в колонну. После этого сборище приняло более привычный военный вид. Речь Зубова была краткой:

— Товарищи медики, в течение последних трёх с половиной месяцев наша армия вела ожесточённые бои с отступавшим противником, отогнала его на запад более чем на 800 километров, освободив, таким образом, Ленинградскую и большую часть Новгородской и Псковской областей. В этих боях многие бойцы и командиры проявили храбрость, бесстрашие и преданность Родине. Огромную работу провели и медики, особенно отличились ваши госпитали, принявшие на себя основной поток раненых со всей армии. По представлению санотдела, Военный совет армии постановил наградить некоторых врачей и медсестёр. Майор медицинской службы Алёшкин Борис Яковлевич, начальник госпиталя № 27 и ведущий хирург этого госпиталя награждается орденом Отечественной войны второй степени. Подойдите к столу.

Борис подошёл и только тут заметил, что на столе рядом с генералом лежали несколько десятков коробочек с орденами и медалями, около каждой — орденская книжка. Зубов передал Алёшкину книжку, коробочку с орденом, пожал ему руку и сказал:

— Поздравляю с военной наградой!

— Служу Советскому Союзу! — произнёс Борис немного растерянно, так как никак не ожидал столь высокой награды.

Вернувшись на своё место в строю, находясь в каком-то приподнято-восторженном состоянии, он довольно смутно слышал, как Зубов называл фамилии других награждённых. Впоследствии он узнал, что Неустроева наградили орденом Красной Звезды, такие же ордена получили начальники отделения госпиталя Алёшкина. Было много награждённых и медалями. Всего в госпитале № 27 в этот раз 18 врачей и медицинских сестёр получили награды.

Второе событие произошло не в самом госпитале, а во время его передислокации. Объездная дорога от частого пользования основательно разбилась, и для того, чтобы проехать, каждая машина пыталась проложить себе новый путь, расширяя таким образом ширину проезда на несколько десятков метров. Однажды Лагунцов, постоянно подменявший измученных шофёров, выбирая дорогу, наткнулся на холмик, похожий на большой муравейник. Он вёл санитарную машину, в которой сидели остававшиеся на старом месте медсёстры, дружинницы и врач Батюшков — всего одиннадцать человек. Он остановился, вылез из машины, чтобы поискать возможность объезда муравейника, и когда подошёл ближе, то в ужасе отпрянул: холмик оказался вовсе не муравейником, а грудой сваленных в беспорядке немецких противопехотных мин.

Лагунцов содрогнулся, сообразив, какой опасности он подвергался сам и все его пассажиры, некоторые из которых при остановке машины не замедлили из неё вылезти. Заставив выскочивших девушек вернуться в машину, Лагунцов попятил её назад, выехал на наезженную колею и с большим трудом, потратив немало времени на вытаскивание «санитарки» из многочисленных ям, благополучно доставил пассажиров на место нового расположения госпиталя.

Приехав, он немедленно доложил о своей находке Захарову, а тот сообщил начальнику лесозавода. Среди сапёров нашлись специалисты по разминированию, Лагунцов провёл их к найденной куче мин. Эти мины оказались совершенно безвредными — в них не было взрывателей. Очевидно, первоначально они были предназначены для минирования дороги, но фашисты их так и не успели поставить. Зато в нескольких метрах отсюда оказалось заминированным целое поле площадью в несколько сот квадратных метров. Предусмотрительность Лагунцова, запретившего девушкам выходить из машины и пешком идти к новому месту, до которого оставалось около двух километров, оказалась очень своевременной. Несомненно, они могли бы подорваться на расставленных в кустарниках и на полянах минах, минёры извлекли около двухсот штук.

Впоследствии приказом по госпиталю Алёшкин объявил Лагунцову благодарность за бдительность и умелые действия по предупреждению серьёзной опасности.