Необыкновенная жизнь обыкновенного человека. Книга 5. Том 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну, вот и хорошо. Борис, ты согласен?

— Согласен, согласен, — проговорил довольно равнодушно Алёшкин, а сам продолжал задумчиво курить.

А задуматься было над чем. Совсем недавно на совещании, проходившем в Сланцах, где стоял штаб армии, новый начальник политотдела армии Свиридов делал доклад о политическом состоянии 8-й армии, совершившей в течение трёх месяцев почти 400-километровый победоносный марш и в трудных зимних условиях проведшей успешные наступательные бои. В конце доклада он, между прочим, заметил:

— По сведениям, имеющимся в политотделе армии, некоторые командиры частей и соединений, а также штабные работники, имеют в подчинённых им подразделениях женщин, с которыми находятся в интимной близости, то есть, как их иронически называют, ППЖ. Многие из этих командиров имеют семьи, связи с которыми они не обрывали. Я считаю подобное поведение командира аморальным, хотя вполне понимаю, что некоторые потом из этих военных связей могут создать новые семьи. Я также понимаю, что часто мужчины и женщины, находясь в постоянном общении по службе и бытовым условиям, не могут удержаться от близости, но считаю, что эти пары нужно развести и не допускать пребывания в одной части, в одном подразделении командиров и их женщин!

Эти слова начальника политотдела армии, кстати сказать, прибывшего на фронт совсем недавно, меньше месяца назад, были встречены гробовым молчанием: чуть ли не 80 % присутствовавших на совещании командиров, от занимающих самые высокие посты и до командиров полков и батальонов, имели подобные связи.

После окончания совещания, так сказать, в кулуарах, этот вопрос живо обсуждался всеми участниками совещания. Хотя многие говорили вслух, что вмешательство в их личную жизнь только ухудшит положение и может привести к большему разврату, однако, в прениях этого вопроса никто коснуться не посмел.

Но всё, что мы только что описали, происходило около двух недель тому назад, а накануне дня, когда вернулся Джек, пришёл приказ об откомандировании Екатерины Шуйской в госпиталь № 39. Вместо неё направлялась операционная сестра — женщина Неустроева, насколько было известно Борису.

Узнав об этом приказе, он понял, что здесь видна рука начсанарма Склярова. Зная, что госпитали стоят рядом, он и назначил перевод, который мог оказаться, по существу, фиктивным: работать обе сестры могли на новых местах, а жить «дома». Но ведь это пока госпитали стоят рядом, а если они будут далеко друг от друга? Вчера, когда начальник канцелярии, или как его чаще называли, начальник штаба, старший лейтенант Добин ознакомил его с приказом начсанарма, Борис понял, что начальник политотдела армии начинает действовать и что медлить нельзя. «Но как сказать об этом Кате? Поймёт ли она? Не подумает ли, что я просто хочу от неё отделаться, что она мне надоела?» — раздумывал Борис.

Между прочим, находясь в таком двойственном положении, Алёшкин всё же прекрасно сознавал всю некрасивость, всю действительную аморальность своего поведения. Он уже давно понял, что к Шуйской такого глубокого чувства, которое он испытывал к оставленной им в Александровке жене, у него нет. Да ведь та Катя была матерью трёх его дочерей, с ней, при её поддержке, он пережил тяжелейший период в своей жизни — исключение, и как он считал, совершенно неправильное, из партии! Только благодаря её самоотверженному труду он смог осуществить свою мечту — стать врачом, окончить институт, имея семью с тремя детьми! О том, чтобы оставить их и завести новую семью он и не думал.

А Катя, которая здесь, уже тоже была ему необходима. Её постоянная забота о всяких мелких житейских делах стала привычной, Бориса возбуждали её пылкие ласки, и, наконец, безупречная работа в операционной тоже стоила дорогого. Как же быть?

Сидя вместе с Катей на крыльце, он продолжал курить и, поглядывая на сидевшую рядом и о чём-то тоже задумавшуюся женщину, решил, не дожидаясь посещения госпиталя командующим и начсанармом, рассказать ей о полученном приказе. Почти одновременно они повернулись друг к другу. Она взглянула ему в глаза и сказала:

— Боренька, я знаю всё. Сегодня Шура Пашенцева (так звали медсестру — подругу Неустроева) пришла в наш госпиталь и сказала, что по приказу санотдела армии её переводят к нам, а меня на её место. Она сказала также, что этот перевод вызван тем, что она живёт с Неустроевым, а я с тобой. Таким образом командование армии хочет нас разлучить. Придётся подчиниться, конечно, только формально. Ведь не возьмёшь же ты её к себе в постель? Не посоветуешь мне лечь с Неустроевым? А такая «разлука», по моему мнению, — просто глупость! Что из того, что фармацевт Неустроева, Любка, в прошлом официантка столовой Военторга, обретается у него в госпитале, и он мучается, как бы устроить её жильё лучше, чем своё? А работница она никакая, в аптеке только и годится на то, чтобы посуду мыть. Все знают, что она живёт с генералом Зубовым, и тот чуть ли не каждый вечер присылает машину за ней. Пусть бы уж лучше и работала в своей столовой, пользы бы больше было! Ну а Дуся, перевязочная сестра? Тоже не меньше двух раз в неделю ездит в штаб армии к своему кавалеру — начальнику отдела горюче-смазочных материалов армии. Да и у нас разве можно «развести» Минаеву с Батюшковым, Феофанову с Лагунцовым? Да я тебе ещё пар двадцать назову! Глупо всё это! Что же они думают, я вот так, с переводом в другой госпиталь перестану с тобой встречаться? Да ни за что! Что я, дура какая, что ли? Дать тебе здесь другую завести — да ни в коем случае! Сейчас, пока госпитали рядом стоят, каждую ночь буду к тебе бегать, а когда будут не рядом, всё равно при каждой оказии стану к тебе приходить! Так что от меня не отвертишься, если будем живы, до конца войны! Ну, а тогда поезжай к своей семье. Я не посмею отобрать отца у троих детей и мужа у такой жены, как твоя. А я — что я? Сама на это пошла, меня никто не принуждал. Люблю я тебя, и ради этой любви, когда понадобится, забуду. Нет, не забуду: оставлю в покое и не напомню о себе. А сейчас пока время наше! Мы столько отдали работе сил — всё, что имеем, а если понадобится, то отдадим и жизнь. Мы имеем право на какое-то вознаграждение. Нет-нет, ни медали, ни ордена нам не заменят того чувства близости, нужности друг другу, которое мы с тобой испытываем оба.

Она помолчала несколько минут, затем, вытерев слезинки, катившиеся по щекам, улыбнулась и уже гораздо веселее сказала:

— Смотри, вон Джек — и то себе подругу нашёл. Они только две недели вместе живут, а кажется, будто щенками сдружились!

А собаки действительно жили очень дружно. Сильва очень скоро привыкла к своему новому имени, с Джеком была прямо неразлучна, к Борису испытывала такую же привязанность, хорошо относилась к Игнатьичу и Шуйской. Но, так как Борису было неудобно ходить по госпиталю с двумя огромными псами, то он оставлял их около домика, и его жилище находилось под самой надёжной охраной. Никто, кроме него, Игнатьича или Шуйской не мог попасть внутрь. Стоило только кому-нибудь приблизиться к домику на расстояние ближе пяти метров, как оба пса издавали такие угрожающие звуки, что пришелец пускался наутёк.

Между прочим, и Джек, и его подруга почти никогда не опускались до того, чтобы лаять на чужих: они тихо, но угрожающе рычали. Если этого было недостаточно, то они вставали, щетинились, приподнимали верхнюю губу, показывая огромные жёлтые клыки, а рычание переходило в глухой раскат. Если человек не обращал внимания и на это, то через несколько секунд он оказывался на земле, а Джек стоял передними лапами у него на груди и, продолжая громко рычать, показывал, что ему ничего не стоит запустить свои клыки пришельцу в горло. В это время второй пёс стоял рядом, готовый каждую секунду броситься товарищу на помощь. Отозвать грозных собак могли только три человека, жившие в этом доме.

Как-то в разговоре на кухне (солдатском клубе) Игнатьич похвастался умом и преданностью собак, а один из молодых поваров, задиристый парень, заявил, что он зайдёт в дом начальника госпиталя и даже вынесет оттуда что-нибудь. Поспорили они на недельный «наркомовский паёк», то есть на 700 граммов водки.

Игнатьич оказался дома, когда этот парень надумал провести своё испытание, Борис находился в операционной. Обе собаки лежали на крыльце и блаженно дремали, подставляя свои бока мягкому майскому солнцу. Повар, сопровождаемый несколькими зрителями из числа санитаров и работников кухни, надев на всякий случай ватную телогрейку и штаны, а поверх ещё и шинель, с порядочным куском консервированной колбасы в руке смело направился к домику начальника госпиталя.

Когда учуявшие его собаки в полудрёме от приятно разогревшего их солнца подняли головы, они увидели, что чужой уже переступил ту, мысленно проведённую ими черту, за которой на прохожих они внимания не обращали. Псы сразу вскочили на ноги, ощетинились, оскалили пасти и зарычали.

Повара это не испугало, он продолжал приближаться к крыльцу и бросил собакам колбасу. Даже не взглянув на угощение, верные сторожа молнией соскочили с крыльца и спустя несколько секунд Джек уже стоял лапами на поваре, догадавшемся не сопротивляться, а Сильва, загородив товарища своим телом, повернула оскаленную морду к зрителям и продолжала угрожающе рычать. Те, перепугавшись, стали громко звать Игнатьича, который, не торопясь, вышел, усмехнулся и спокойно сказал лежавшему на земле спорщику:

— Так, значит, недельная порция «наркомовского пайка» моя?

— Твоя, твоя, — пробормотал перепуганный повар. — Убери ты этого зверя!

Игнатьич подошёл ближе, взял Джека за ошейник, таким же образом ухватил и Сильву, затем сказал:

— Теперь вставай, не тронет.

Когда повар поднимался, Джек сделал было попытку броситься на него вновь. Игнатьич, удерживая пса, крикнул на Джека:

— Нельзя! Стоять смирно!

А убегавшему парню вслед крикнул:

— Теперь смотри, к нашему домику не подходи, они тебя долго помнить будут!

Как раз в этот момент Борис и Шуйская возвращались с работы. Увидев Игнатьича, державшего за ошейники собак, Алёшкин захотел узнать, что произошло. Он, между прочим, беспокоился, как бы эти верные защитники когда-нибудь кого-нибудь не покусали. Но в его присутствии опасения были напрасны: шествуя с ними по территории госпиталя, ни одному человеку ничего не угрожало. Обычно собаки шли, почти прижавшись к ногам хозяина, и, хотя с любопытством и поглядывали на встречавшихся людей, но никогда даже не ворчали. Сейчас же, глядя на Игнатьича, держащего возбуждённых псов за ошейники и узнав от него о только что происшедшей истории, Борис был очень недоволен и строго выговорил ординарцу за подобные развлечения. Однако не удержался и сфотографировал его вместе с собаками. Правда, те успокоились и на снимке выглядели уже довольно мирно.

Войдя на крыльцо, Катя увидела два порядочных куска колбасы и спросила: