Необыкновенная жизнь обыкновенного человека. Книга 5. Том 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тем временем с 5 марта, когда на месте успели развернуться только первые эшелоны, начали прибывать раненые. В 27 госпитале к этому времени успели развернуть весь привезённый с собой палаточный фонд, то есть операционно-перевязочный блок, одну палатку ДПМ — госпитальную, одну ДПМ — сортировочную и одну ДПМ — эвакуационную. То же самое сделал и первый эшелон 39 госпиталя.

Учитывая специфику последнего, Алёшкин решил основную сортировку раненых производить у себя, а сортировочную палатку госпиталя Неустроева использовать как дополнительную госпитальную. Одновременно они договорились, что в тридцать девятый будут направляться, кроме челюстно-лицевых повреждений, ЛОР, офтальмологические и все остальные, затрагивающие голову. Для помощи врачам этого госпиталя Алёшкин выделил ординатора Феофанову, неплохо освоившую навыки хирургической работы при ранениях черепа и мозга.

Большая часть раненых, около двух третьих от всех поступавших, обрабатывалась в хирургическом госпитале № 27. Это были раненые в живот, грудь и конечности. Основную массу составляли раненые в конечности, им требовалось больше оперативных вмешательств. Достаточно привести только две цифры, чтобы понять, в каком сложном положении оказался первый эшелон этого госпиталя: если во время работы по профилю (в период нахождения госпиталя в районе Жихарева в 1942–1943 годах) оперируемость составляла в среднем около 9 % от всех поступивших, то во время стоянки у деревни Глухой Бережок и Гостицы, было прооперировано около 45 %.

В первом эшелоне имелось четыре хирурга, один врач в сортировке и начальник госпиталя Алёшкин. Технику операций и гипсование на конечностях из врачей и медсестёр довольно твёрдо знали только Алёшкин и Шуйская, более двух лет постоянно занимавшиеся этим в медсанбате. Естественно, что основная тяжесть подобной работы досталась им.

Учитывая, что помощницей при этих операциях могла быть любая операционная сестра, Борис определил Шуйскую руководить и выполнять самой гипсование всех раненых в конечности. Для этой работы в малой операционной ей отвели два стола. Вот тут-то помощники Бориса оценили его изобретение, над которым первое время врачи госпиталя подсмеивались.

Дело в том, что в госпитале по штату полагалось иметь два железных складных операционных стола. Они устанавливались в большой операционной, и на них производились все полостные операции. В малой операционной, где обычно стояли четыре стола, их заменяли обыкновенные носилки, устанавливаемые на специальные козлы. С одной стороны, это было удобно, так как ускорялся процесс обработки, раненого не нужно было перекладывать с одного места на другое — носилки, на которых его принесли, заменяли собой операционный стол. Осмотр и хирургическую обработку вновь поступившего, не требовавшего серьёзной операции, можно было осуществить и на таком «столе». Проводить же полноценную операцию было очень трудно. Алёшкину неоднократно приходилось в этих условиях ампутировать конечности. Ещё в медсанбате он встретился с большими трудностями при проведении подобных операций на столах-носилках и неизмеримо больше возросли они в госпитале, где раненых в конечность нужно было ещё и гипсовать. Он придумал и с помощью столяра Павлова изготовил четыре деревянных складных стола, вполне приспособленных для любых операций. При обмене палаток со Сковородой он выпросил у него два стола, вот теперь-то они и пригодились.

Они, конечно, во многом уступали специальным железным столам, но всё же давали гораздо больше возможностей персоналу и доставляли меньше мучений раненым.

Вот на этих-то столах Катя Шуйская, получив в своё распоряжение двух перевязочных сестёр и двух дружинниц, под наблюдением Бориса накладывала самые сложные гипсовые повязки, вплоть до «кроваток» раненым в позвоночник.

Старшая операционная сестра Журкина с начальником одного из хирургических отделений Минаевой была занята в большой операционной, где проводились все полостные операции. Врач Феофанова работала в госпитале Неустроева, врач Климова и начальник госпиталя Алёшкин вынуждены были обслуживать всех поступивших в малую операционную, то есть практически всех раненых в конечности, позвоночник и мягкие ткани туловища, не проникающие в грудную и брюшную полость.

Раненые начали поступать с 5 марта, причём сразу же в массовом количестве, так как именно тогда начались первые тяжёлые бои по захвату плацдарма на левом берегу реки Нарва. Конечно, в этот и последующие пять дней в обоих госпиталях было настолько много работы, что все врачи и медсёстры выкраивали для сна едва ли 3–4 часа в сутки. Врач сортировки Батюшков невольно принял на себя и наблюдение за остающимися на госпитализации, а также за подлежащими эвакуации. Вскоре ему в помощь пришлось выделить ординатора из первого отделения, и таким образом, работа в операционном блоке ещё более осложнилась.

В течение двух недель из госпиталей не было вывезено ни одного раненого, поэтому вскоре они оба развернули весь свой палаточный фонд (через неделю всё имущество обоих госпиталей перевезли в район деревни Гостица полностью). Два госпиталя оказались загружены до предела и превратились, по существу, из подвижных в крупные стационарные лечебные учреждения, имевшие более тысячи лежачих раненых. А персонал оставался тот же. Положение создалось критическое.

Глава девятая

Как раз в это время оба начальника госпиталя получили письменное предписание о срочной передислокации в район села Кривая Лука, находившегося к северо-западу от настоящего места нахождения на 15–17 километров. Естественно, что это распоряжение ни Алёшкин, ни Неустроев выполнить не могли. Поэтому оба они, забравшись в «козлик», отправились в санотдел армии, чтобы доложить о создавшейся обстановке и требовать помощи.

Начсанарм успокоил их. Поблагодарив за выполненную работу, он заявил, что своими действиями они выручали не только санотдел 8-й армии, но и всего Ленинградского фронта. Мы, кажется, уже говорили о том, что за этот период времени Волховский фронт был ликвидирован, и все его соединения и армии влились в Ленинградский фронт.

Полковник Скляров сказал также, что он понимает положение обоих госпиталей и, поскольку передислокация в новый район совершенно необходима, он готов дать на неё более двух недель, причём в ближайшие сутки от них будут вывезены все подлежащие эвакуации раненые, и в последующие дни регулярно будут вывозиться достигшие транспортабельного состояния. Обещал, что поступления новых раненых пока не будет. Он приказал Алёшкину и Неустроеву провести рекогносцировку места новой дислокации и начать подготовительные работы, чтобы иметь возможность быть готовыми к приёму раненых там не позднее середины апреля.

Вернувшись домой, оба начальника госпиталя решили на следующий же день выехать к новому месту расположения. Выяснилось, что проехать туда можно было только верхом на лошади. Таким способом они и отправились.

Проехав километров пятнадцать по обочине совершенно разбитой и грязной, так называемой основной фронтовой дороги, по которой с натужным рёвом мотора иногда проходили в сторону фронта грузовики ЗИС-5 со снарядами и продовольствием, а в обратную изредка они же, заполненные ранеными, рекогносцировщики обнаружили наезженную и укатанную лесную дорогу, отходившую куда-то вправо, вглубь леса.

Поскольку в то время леса были основным прибежищем для всяких тыловых учреждений войск, и в первую очередь для госпиталей, оба начальника, не сговариваясь, свернули на эту дорогу и через 10–15 минут легкой рыси (до этого лошади могли только идти шагом) въехали в очень чистый сосновый бор. Где-то слева раздавался стук мотора и скрежет лесопильной пилы, как сразу определил Алёшкин.

Дорога, по которой они ехали, заворачивала в этом направлении. Минут через пять у небольшого шлагбаума их остановил окрик часового, стоявшего с краю дороги, под небольшим навесом.

— Стой! Кто идёт?

— Свои, свои! — крикнул Неустроев и первый подъехал к часовому.

Тот заметил на погонах шинелей подъезжавших крупные звёздочки, но, видимо, он ещё не очень хорошо разбирался в знаках различия. Это был мужчина лет 55, с длинными усами и щетинистым, давно небритым подбородком, очевидно, из последних призывов. Несколько мгновений часовой не знал, что предпринять. Наконец, вспомнив полученные им наставления командира, несмело сказал:

— Товарищи начальники, к нам нельзя!

Потом чуть тише добавил:

— У нас секретный объект! Подождите, я сейчас командира вызову, — и, вынув из кармана свисток, громко засвистел.

Через несколько секунд после свистка из-за кустов вышел тоже уже пожилой, но подтянутый лейтенант. Вежливо поздоровавшись с прибывшими, осведомившись о цели их приезда, он разрешил часовому пропустить их и провёл в землянку капитана, начальника этой части.

Вскоре оба гостя сидели в добротной землянке, отделанной гладко выструганными досками, за отлично сделанным столом, уставленным соответствующими тому времени закусками: американской баночной колбасой «улыбка Рузвельта» (как её тогда называли), яичницей из яичного порошка, жареной картошкой и, конечно, двумя бутылками неразведённого спирта (тогда в целях экономии транспорта и посуды в части выдавали 75–80-градусный спирт для разведения и получения водки, которая в количестве 100 грамм — «наркомовская» порция входила в ежедневный рацион бойцов и командиров).

Выяснилось, что секретный объект — не что иное, как передвижной лесопильный завод армейской сапёрной части, которому поручено заготавливать лесоматериал для нужд армии.

— Вот, нашли здесь склад брёвен, напилили много досок и брусьев, а их никто не забирает — дороги нет! Лес этот немцы для себя заготовили, а вывезти не успели, нам подвезло, а то бы пришлось вот этот бор портить, — сказал капитан.

Узнав, что прибывшие ищут место дислокации для своих госпиталей, он даже обрадовался: