— Есть, Ромеев, есть, — зашептал Файгенблат, — нам конец.
Я посмотрел на его крупное подрагивающее лицо. Мне захотелось ударить его и посмотреть, как на белой коже выступит кровь.
— Иди-ка ты… — я отвернулся.
Заработал двигатель, пассажиры стали садиться в автобус. Вошел таможенник, он собрал паспорта и попросил всех выйти, оставив вещи в салоне. С отвращением куря очередную сигарету, я увидел знакомую собаку — она подходила к чемоданам, вытащенным из багажника и тщательно обнюхивала их. Затем собаку провели на поводке мимо выстроившихся в шеренгу пассажиров — иногда она останавливалась и обнюхивала чьи-нибудь ноги.
13
В Москве, через неделю после приезда, ко мне зашел Файгенблат. Ему открыла хозяйка. Он постучал в дверь моей комнаты — я лежал на диване и смотрел телевизор, — вошел и молча сел рядом на стул.
— Ну, что? — не поворачивая головы, я взял с тумбы над головой сигарету, закурил.
— Выключи, — попросил он.
Я взял ручной пульт, выключил телевизор и посмотрел на Файгенблата. Он сидел, ссутулившись, широко расставив ноги, упираясь локтями в колени и опустив голову.
— Я не знаю, что делать, Валера, — сказал он, — не знаю.
— Почему ты приходишь без звонка? — спросил я. — Вчера тоже ты приходил?
— Вчера? — переспросил он, — Нет… вчера нет.
— Кто-то заходил ко мне, меня не было… Ну, говори.
— Я должен теперь деньги… Помоги мне, — сказал Файгенблат.
— Сколько? — спросил я.
— Это большие деньги, Ромеев. К сожалению, я не смогу их заплатить сам.
— Черт возьми, Файгенблат, сколько?
— Сто тысяч, Валера.
— Товар стоил сто тысяч долларов?
— Нет… меньше, наверняка меньше… Но они округлили, как всегда. Они дали мне две недели, начиная со вчерашнего дня.
— Да кто они? Кто — они? — я сел на диване. — Может ты все выдумал, Файгенблат? Я не верю тебе, не хочу тебе верить, вот и все. Ты всегда был скотиной, Гена, даже в школе. Вежливой, но скотиной. Если бы меня взяли тогда на границе, ты бы целовал свою задницу от радости, что остался цел. А теперь я должен тебе помогать?
— Господи, Ромеев! — Файгенблат встал и, взмахнув руками, потер небритые щеки, — ну ведь бывает, бывает, как ты не поймешь? Сегодня все было, а завтра нет ничего! Дурак я был, дурак, надо было еще в августе бросать эти перевозки и уезжать, улетать куда угодно. Я не знаю, что делать, Ромеев. Я говорил с ними, они… приходили ко мне…
— Били? — усмехаясь, спросил я.
— Нет, зачем, первый раз не бьют… Но я же помогал тебе, Ромеев, ведь было, ведь это я тебя забрал с Арбата…
— А я бы оттуда и сам ушел. Думаешь, я не нашел бы как заработать? Катись-ка ты… Ну где я возьму тебе денег? Ну есть тысяч пять-шесть… Да если я даже продам машину и это барахло, — я махнул рукой в сторону телевизора, — все равно ведь это тебя не спасет.
— Не спасет, Ромеев, — тихо сказал Файгенблат, — но ведь у тебя есть брат.
— Брат?
— Да, ты говорил, у него «Форд» за двадцать тысяч.
— Вспомнил, значит…
— Что?