— Ты — сверхчеловек, — сказав, я почувствовал страх.
— Ты это понял?
— Не то. Значит — ты не человек. Ты нечеловек, это все равно, что не вернуться к природе, а прыгнуть вперед — через нее, — но там тоже люди, так же, как и животные сзади. Человек не может быть один. Ты как волк, как собака, которые забывают свою мать, но мы же люди. Я говорю, потому что поверил тебе, ты всегда умел убеждать. Я поеду к родителям и не скажу им про тебя, не волнуйся. Впрочем, тебе даже это все равно.
Брат смотрел на меня, подбородок его был приподнят.
— А ты, Гип, все-таки обрадовал меня. Впервые со времен Урии и Гипии. Молодец, это твоя первая сносная речь. Хвалю. Ты прав. Ницшеанство — это долгая болезнь, но она лечится. Никаких аристократов духа. Сейчас милое время — время коллективизации, так модно, так ласково быть похожим на другого — как все. Какие там личности, Гип! Мне вот хочется перестать быть человеком. Как это мало — быть человеком! Ты даже успокоил меня, брат, подсказал кое-что.
Он замолчал, и я спросил:
— Что?
Он взял со стола «Ремингтон» и сказал, усмехаясь:
— Вот этой штукой меня можно убить — как собаку, и это не будет метафорой.
12
Я позвонил Файгенблату и сказал, что собираюсь съездить домой, может быть на неделю. «Нам нужно ехать сейчас, — что-то жуя, сообщил он, — я уже взял билеты». «Опять? — спросил я. — Третий раз в этом месяце?» «Так нужно… да и ты получишь не две, а три, Ромеев», — Файгенблат говорил со мной медленно, чуть рассеянно, словно улыбаясь кому-то в своей квартире, может быть женщине.
В Стамбуле шел дождь. Впервые здесь было холодно. Зазывалы, выглядывая из открытых дверей пивных баров, кричали тише. Чистильщики обуви исчезли. На Босфоре штормило, официанты торопливо убирали столы и стулья с террас уличных кафе — ветер вырывал белые скатерти у них из рук, валил выставленные на тротуар стенды с открытками.
Мы спешили. Файгенблат сел в автобус, уехавший на десять минут раньше моего. Усевшись в кресло, я сразу заснул, выпив стограммовую бутылочку лимонной водки. Я давно уже делал так, чтобы не смотреть в окно и ни о чем не думать — тогда время шло быстрее, незаметнее.
На границе, еще не проснувшись, я сразу понял, что мы стоим слишком долго — наверное, во сне реальность становится точнее. Я открыл глаза, было два часа ночи.
— Случилось что-нибудь? — спросил я своего соседа, эстонца.
— Впереди какая-то задержка.
Салон был полупустой, большинство пассажиров стояло снаружи. Нащупав в кармане пачку сигарет, я вышел из автобуса и, почувствовав сырой холод воздуха, поднял воротник куртки, втянув голову в плечи. Я огляделся — кругом в темноте приглушенные разговоры, огоньки сигарет.
— Что случилось? — спросил я.
— А черт его знает… впереди что-то…
Автобусы с выключенными двигателями стояли друг за другом. Водители сидели в кабинах и лениво переговаривались. Ко мне приблизилось лицо, освещенное сигаретой.
— Файгенблат, — узнал я, — что там впереди?
— Там… — он помолчал, раскуривая сигарету. — Валер, у тебя есть огонь?
Я дал ему прикурить. Он молча потянул меня за рукав, мы отошли в сторону.
— Ромеев, — торопливо сказал Файгенблат, — понимаешь, там впереди что-то не то…
— Что — не то?
Я вздрогнул, почувствовав прилив слабости — в руках, коленях — и несколько раз глубоко затянулся.
— Говори, что там?
— Турки… проверяют автобусы.
— Проверяют? Они что, все вещи смотрят?
— Да, Валера… но подожди, еще ничего не ясно.