— Я этого не чувствую, — сказал я как можно небрежней. — Ты… ты ненавидишь родителей?
— С чего ты взял? Я никак к ним не отношусь.
Я молчал. И вдруг стал переживать за него — как раньше.
— Я тебе уже говорил кажется, Влерик, о своих взглядах на всю эту родственную связь. Мне-то на нее наплевать, но я не хочу причинять горя никому. И сам не хочу ничего видеть. Я никогда не женюсь только из-за этого. Может быть скажешь — это эгоизм? Эгоизм — то, что я не хочу, чтобы оплакивали мою смерть? И я не хочу оплакивать чью-либо еще, например отца или матери…
— Но ты понимаешь, что, — я тщательно подбирал слова, — если ты никогда не объявишься, мать будет страдать всю жизнь, а если она будет знать, что у тебя все хорошо — только один раз, когда ты умрешь?
— Нет, — сказал Вадим. — Я особенный человек. Я ей могу причинить гораздо больше страданий. Жизнь — это ведь страдание, черт возьми, Гип, и я хочу избавиться от него, понимаешь? Себя избавить, и мать, и тебя, и эту нашу сестричку…
— Только не надо о ней, — быстро сказал я.
— Страда-аешь, — презрительно улыбнулся брат. — К тому же все они привыкнут, что меня нет, вот и все. И умру я где-нибудь — и все, нет ничего. Я хочу только так, Гип, только так. Ну почему, — громче сказал он, — мы все обязаны жить на ладони? Посадили тебя, гладят, рассматривают… К черту.
— Ты так часто говоришь о смерти, что…
— Вот именно, Влерик. Это — главное, о чем я сейчас думаю. Это мой последний шанс не быть запятнанным — перестать бояться смерти. Это — самое главное. Не бояться чужой смерти — этому я научился.
— Интересно — как? — спросил я.
— Да очень просто, подожди… — брат вышел из комнаты и вернулся, держа за ствол винтовку с коротким прикладом. В другой руке у него был пистолет.
— «Макаров», — кивнул я на пистолет, — а это что?
— Помповое ружье, — брат погладил ствол ладонью. — «Ремингтон».
Вадим вогнал в патронник пустую гильзу и прицелился в экран монитора — раздался щелчок, брат тут же, обхватив винтовку ладонью снизу, сделал резкое движение — гильза вылетела и ударилась о противоположную стену.
— Попробуешь? — спросил он.
— Нет, — я покачал головой, — я вообще не люблю оружие. Зачем?
— Мне? Чтобы когда-нибудь стрельнуло, — он засмеялся. — Да нет. На самом деле, чтобы привыкнуть к чьей-нибудь смерти.
— Ты что, стрелял?
— Только по деревьям. Я привыкаю. Я держу в руках эту вещь — это произведение искусства нашего времени — и привыкаю. На, подержи в руках. Мужчина и оружие — это близко.
— Ерунда все, — я отстранил его руку, дотронувшись пальцем до холодного ствола «Ремингтона». — Ты что же, его с собой носишь?
— Только в машине. С собой у меня «Макаров». Пока что хочется жить, вот и ношу.
Я помолчал. Потом сказал — нервно, торопясь:
— А мне хочется жить, очень, и я боюсь смерти… и я поеду к матери, к отцу, и это нормально, да, это хорошо, лучше чем у тебя, Вадим, ты не прав.
— Прав, — сказал он негромко. — Я это знаю. Помнишь, Влерик, всех этих философов-гедонистов? Так вот, я мечтаю достичь одной простенькой вещи: сделать так же, как один из них. Он, ученик Эпикура, поспорил с христианином о том, кто из них больше боится смерти. Христианин сказал что-то о праведной жизни, о том, что за это не накажут на небе — что-то вроде этой чепухи он и сказал. А наш грек, эпикуреец, говорит: «Не боишься смерти? — так убей себя сейчас». Христианин отвечает: «Нет, это грех». «Ах, вот как», — сказал грек, попросил у проходящего стражника меч и, продолжая о чем-то спрашивать христианина, всадил себе меч в живот. Он умер внезапно, понимаешь — как он не боялся смерти? Мне хотелось бы суметь сделать как он, хотя бы мысленно, но я пока не могу. Больше всего на свете я хочу быть готовым к тому, что сделал этот грек.
Вошла темнокожая девушка. Она внесла поднос с кофе и тарелкой бутербродов. Поставив его на стол, она тихо вышла. Я заметил, что она не поднимала глаз.
— Это твоя служанка?
— Да, ее зовут Дениза. Правда, симпатяга? Совершенно безропотное существо. Африканская студентка, не захотела возвращаться к себе. Я ей хорошо плачу и пальцем не касаюсь. Мне достаточно, того, что она есть. Знаешь, брат, когда я в детстве мечтал, то видел себя этаким романтическим графом в замке со слугами-неграми. Люблю исполнять свои мечты. Это приятно. Тебе что, кажется это странным?
— Нет, — ответил я. — Я очень хорошо тебя понимаю. Но я понял и еще кое-что.
— Что же?