Риф: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ты согласен, Ромеев.

В автобусе мы ехали на разных этажах. В багажном отсеке среди прочих вещей лежали два моих рюкзака — один в другом. В большом куртки, в маленьком — главное. Конечно, я понимал, что багажный отсек — это иллюзия. Я касался рюкзака пальцами, я забрасывал его на плечо. В поезде оба рюкзака будут в моем купе. Туркам не интересны вещи «челноков», выезжающих из страны, болгары тоже не заглядывают в чемоданы — все это я знал. И я знал также, что правила досмотра могут измениться как раз сейчас, за полчаса до таможни, а может они уже изменились — еще тогда, сразу, как только я согласился.

Странно — на границе я был спокоен. Мне не было страшно, я не испытывал ничего. Я спокойно, как и многие пассажиры, курил в салоне, отдал свой паспорт и заполненную декларацию, а потом, когда всем вдруг предложили выйти из автобуса, я тоже не испугался. Правда я слишком быстро выкурил сигарету и сразу зажег другую, глядя, как таможенники медленно идут по салону, задерживаясь у каждого сиденья. Потом они вышли, обошли автобус, и я услышал стук крышки багажного отсека. Я стоял, теперь уже слушая только себя, вспоминал Лину — почему ее? — выражение ее глаз, волосы, улыбку, слова.

Потом всем предложили занять свои места. Я получил свой паспорт, заметил поднимающегося на второй этаж Файгенблата — он, оборачиваясь, что-то говорил молодой болгарке, она смеялась, кивала головой.

В Софии Файгенблат ни разу не посмотрел в мою сторону. Мы сели в поезд, заняв разные купе в одном вагоне.

Через день после приезда Файгенблат позвонил, забрал пакет и заплатил мне тысячу американских долларов.

В августе я купил машину. Это был подержанный «Опель-рекорд», он стоил дешево, всего восемьсот долларов. Машину мне продал Мухтар, мой бывший хозяин — он окончательно разорился и стал продавать все свои вещи, чтобы снять другую квартиру и скрыться в ней от своих земляков, считающих, что он должен им деньги. «Опель» был блекло-серый с треснувшей фарой и поцарапанным левым боком. Мне нравилось сидеть за рулем, на машине я въезжал в новый справедливый мир — здесь никто не задевал друг друга плечом. Я купил видеосистему и мечтал о видеокамере. Осенью я собирался снять отдельную квартиру. Я старался меньше думать о новой работе; когда подходило время, Файгенблат звонил мне, и мы ехали — все было тщательно, быстро, легко; иногда мы уезжали из Стамбула в день приезда.

Однажды в Москве я увидел высокую черноволосую девушку — она готовилась перейти дорогу. Я посигналил ей, крикнул в окно: «Лиза!» Она обернулась и убрала волосы со лба. Проехав перекресток, я остановился, она подбежала, я открыл дверцу. Лиза стала что-то рассказывать о себе, а я вытащил из кармана деньги, двести долларов, протянул ей и сказал, что звонил весь месяц по телефону, который она оставила в записке, но никто не отвечал. «Я там уже не живу, — рассказывала Лиза, — я познакомилась с удивительной актрисой, ты ее видел, она часто снимается в кино». Я, смеясь, ответил, что редко смотрю теперь фильмы, работа такая… «Какая?» — спросила она. «Важная», — пожал я плечами, она рассмеялась и тут же заторопилась: «Мне пора, Валерка, желаю тебе счастья». Она выскочила и побежала, а я открыл дверцу и крикнул: «Лиза, подожди!» — она обернулась. Я добавил: «Может, поехали со мной?» Она, улыбаясь, смотрела на меня, а потом качнула головой: «Н-е-ет…»

Я смотрел на нее до тех пор, пока она не скрылась в толпе. Никто еще не говорил мне так красиво: «Желаю тебе счастья».

Мне не нравилось вспоминать прошедшее, я старался работой — этой механической беспрерывной явью — расширить свое время, чтобы в нем не осталось места воспоминаниям. Впервые за всю жизнь мне нравилось оставаться одному — и я понимал, что раньше был другим. Случилось ли то изменение, о котором я грезил, когда жил в семье? Мне казалось, что мой брат давно уже прошел эту грань, достиг какой-то личной точки всевластия. Он ушел в собственный поход и зашел слишком далеко. Точно так же англичанин Скотт достиг когда-то полюса, того предела, после которого вернуться нельзя. Моряк погиб на обратном пути — не потому ли, что пришел на полюс вторым? Будь он первым, он бы вернулся живым, и это было бы продолжением дороги вперед. Но его опередил Амундсен. Книга об этом ледяном путешествии лежала в моей комнате, и я вечерами читал и перечитывал ее; когда-то ее точно так же читал мой брат. Кто из нас в этой гонке был Амундсен, а кто Скотт? — вот что мучило и изводило меня, особенно ночью в полусне, когда работа, деньги и все сегодняшнее казалось призрачным, а ледяная пустыня, по которой мы шли — две черные точки, я и мой брат — казалась мне настоящим, истинным и последним миром, в котором и протекала всегда наша жизнь.

Постоянные поездки в Турцию опьяняли — я действовал как человек, получающий наслаждение от каждого своего шага, но боязнь остановиться делала шаги прыжками, каким-то бегом совсем не в ту сторону. В сентябре, когда начался учебный год, я, забыв о своей снисходительности, принял участие сразу в нескольких студенческих вечеринках. Теперь я легко знакомился с девушками, а о Лине вспоминал лишь тогда, когда думал о брате. Однокурсники, как и раньше ничем не выделили и не удивили меня, а я, удивляясь только себе, чувствовал, что мне мало той жизни, что я веду; мне сегодняшнему необходимо было каждый день проживать так, словно уже наступило завтра.

Шел дождь, я только что вернулся из поездки и решил позвонить брату домой. Со мной поздоровался женский голос. Я сказал: «Это его младший брат», — и стал ждать. Потом услышал голос Вадима: «Привет, Гип, как жизнь?» — сказал он без тона вопроса, как человек, думающий о своем. Я ответил: «Прекрасно, Вадик. Я хотел бы встретиться». Он сказал: «А… ну заходи», — и назвал адрес.

Дверь мне открыла негритянка — молодая девушка в светло-бежевом платье и в кружевном переднике, — поздоровавшись, она спросила, не зовут ли меня Валерий. Она говорила с акцентом, почти незаметным. Я ответил, что да, я младший брат Вадима. Она опустила глаза: «Идите за мной», — и пошла по коридору. Я шел за ней и слушал музыку — казалось, я хорошо знаю эту мелодию, слышал ее когда-то давно, в детстве. Негритянка остановилась в конце коридора и, негромко постучав в дверь, отворила ее и пропустила меня вперед. Я вошел — музыка звучала вокруг, везде. Комната была зашторена. Вадим, заложив руки за голову, сидел спиной ко мне и смотрел на огромный экран монитора, где шел фильм — странно яркий, с неправдоподобно четким, почти стереоскопическим изображением. Подойдя, я догадался, что фильм компьютерный. Я видел тропический лес, голубые и оранжевые цветы, полуобнаженных, похожих на живые статуи, женщин, а рядом мужчину-европейца, — он медленно стягивал с сидящей на траве женщины красную яркую ткань. Вдруг я все узнал: это были персонажи картин Гогена, его зелено-золотистые таитянки и сам художник, они медленно, нежась в лучах проникающего сквозь деревья света, готовились прямо здесь, на шевелящейся компьютерной траве, заняться любовью.

Я смотрел не отрываясь. Вадим протянул руку и щелкнул пальцами по клавиатуре — изображение застыло. Затем повернул ко мне голову, поднял с ковра пульт и убавил звук музыки.

— Невероятно… — не удержавшись, сказал я.

Вадим развернулся ко мне на своем вращающемся кресле, голову склонил на плечо и слегка улыбнулся — как всегда влево.

— Невероятно — что? — спросил он. — Песня или мой Гоген?

— Песня?.. Да, я слышал ее… Что это?

— Специально для тебя, Влерик, — сказал Вадим, — я поставил эту песенку. Ну, помнишь?

Я сел в другое кресло.

— Что-то очень знакомое, — сказал я, прислушиваясь, — я слышал это… ты включал эту музыку тогда, давно, в своей комнате, ну, когда мы жили вместе.

— Точно. Это Урия Гип — или Хип, или по-английски Uriah Heep, была такая группа, впрочем… есть и сейчас, а песенка называется «Июльское утро». Сентиментальная плаксивая вещь. Но пожалуй, сегодня поплакать стоит, ведь мы так редко встречаемся, а, брат?

— Может откроем шторы?

— Конечно, — брат что-то нажал на столе и шторы раздвинулись.

— Люблю работать в темноте, — сказал он, — тогда легче входить сюда, — он постучал рукой по экрану.

— Это компьютерная графика?

— Не совсем. Это, Гип, что-то вроде электронного искусства. Знаешь, брат, я придумал серию фильмов «Внутри искусства» или что-то в этом роде. Как тебе идея?

— Я видел, — сказал я. — По-моему, в этом есть что-то нелепое. Или страшное. Твой Гоген… это какой-то дьявольский мультфильм.

Брат коротко рассмеялся.

— По одной из версий Гоген умер от сифилиса, я вот конструирую, как это могло быть. У меня уже есть автопортрет Ван-Гога, снимающего повязку с уха, озвученный «Крик» Мунка. Джоконда, которая разевает свой рот, а там зубы мелкие, гнилые. Босх и его райские наслаждения плоти, квадратные кирпичи Малевича. Да, кстати, о незабвенной Моне Лизе…