Через месяц я снова собрался в Стамбул — на этот раз без Файгенблата, который только что оттуда вернулся. Я чувствовал себя свободней, уверенней — неудачи с экзаменами уже не так волновали меня. Университет представлялся мне местом, в котором существует только ленивая неспешная часть необходимой будущей жизни. Однажды в метро я вдруг представил себе две тысячи первый год, и впервые — может быть, на секунду — почувствовал ось странно волнующего времени, себя где-то в середине этого отрезка и сразу понял, что счастье, наверное, в доступности самых легких и пустых проявлений жизни. Иногда мне приходило в голову, что недаром люди, с сарказмом или нет, часто утверждают, что счастье не в деньгах. Они рассуждают о том, в чем не уверены, и в этом мой брат не похож на них. Счастье перестает быть в деньгах, когда они появляются, но ведь без них — сущий ад.
Вернувшись в Стамбул, я действовал как автомат, пружину которого завели раз и навсегда. Поселившись в той же гостинице, я обошел знакомые магазины и купил товара больше, чем в прежний приезд. Продавцы встретили меня как хорошего знакомого, улыбаясь, угощали сигаретами и чаем. С трудом дотащив до гостиницы сумки, я уже подсчитывал расходы на такси в Москве. Я экономил деньги как никогда — после ужина выпивал кружку пива, чтобы сразу уснуть, а утром успеть на первый автобус обратно.
После второй поездки я купил себе японский телевизор и заплатил хозяйке вперед за полгода. Теперь, идя по улице, я уже чувствовал предстоящую власть над вещами — над теми из них, что были недоступны для меня всегда. Я по-другому, небрежней смотрел на витрины и на одежду людей; я мог зайти в почти любой ресторан и не заходил, лениво зная, что, может быть, сделаю это потом. Мне казалось, что жизнь, наконец-то обернувшись, уже желает познакомиться со мной — еще не зная точно, захочу ли этого я. Мне очень хотелось увидеть брата, но я, спокойно нежась ожиданием, откладывал свое свидание и с ним.
В июне я съездил в Турцию дважды — я стремился заработать побольше до осени с ее вечными дождями и университетом. В начале июля я поехал еще раз — с напарником, помогающим мне сбывать товар в Лужниках. Нам не повезло: на дверях магазина, где мы покупали куртки, висел замок, мы выяснили, что хозяин куда-то уехал. В следующей лавке куртки только что кончились, еще в двух нам не понравилась цена. Но времени было мало, я торопил напарника, и на крытом рынке мы купили джинсы — сто пар, — набив ими шесть больших сумок.
Через неделю мне пришлось занимать деньги для следующей поездки — джинсы почти никто не покупал, они оказались в чернильных пятнах с рваными брючными молниями. Я приехал к Мухтару и попросил одолжить тысячу долларов. Он, смущенно улыбаясь, объяснил, что его дела в порядке, но все думают, что он должен кому-то деньги, а у него сейчас нет. Мало что поняв, я прямо спросил, даст ли он денег. Он ответил, что, наверное, нет. Тогда я позвонил университетскому приятелю: он учился на одном со мной курсе и работал в рекламной фирме. «Идет, — сказал мне однокурсник, — под десять процентов на десять дней». Я согласился. Деньги следовало тратить внимательно, очень внимательно.
Я узнал, когда едет Файгенблат, он собирался уже завтра, и мы купили два билета до Софии. Я рассказал ему о своих неудачах. «Это ерунда, — сказал Файгенблат. — Удивительно, что это случилось только сейчас, а не раньше, к деньгам нет ровной дорожки». Файгенблат был бледен, говоря, держался за горло и жаловался, что едет больной. «А к главным деньгам, — спросил я, — дорожка еще сложнее?» «Они уже идут ко мне, мои самые главные деньги, Ромеев, — слабым голосом говорил Файгенблат, — они идут ко мне как лучшие друзья, которых не видел сто лет… но тяжело это, Ромеев, ох как тяжело».
В Стамбуле стояла жара. Добираясь до гостиницы, мы все время что-нибудь пили — пиво или кока-колу, Файгенблат больше пиво. Я заболевал, может быть заразившись от Файгенблата в поезде. В гостинице я лег на кровать и, чувствуя, как кружится голова, сказал, что пойду в магазин часа через два. Файгенблат объявил, что отправляется по своим делам и постарается вернуться, чтобы помочь мне донести товар. Я попросил купить мне кока-колы. «Похолодней, — сказал я, — похолодней и побольше». «Может быть, пива?» — предложил Файгенблат. «Колы, — сказал я, — я чувствую, что выпил бы море». Уходя, Файгенблат взглянул на термометр за окном: «Тридцать семь в тени», — услышал я его удаляющийся голос.
Мне хотелось спать, но ощущение неиспользованного времени погружало меня в явь — я лихорадочно думал о предстоящих покупках, о том, что надо вставать и идти по невыносимой жаре, а завтра ехать обратно через три таможни домой. И все это нужно делать немедленно — быстрее, чем всегда, потому что жара особенно отвратительна здесь, в совершенно чужом, пыльном, почти без деревьев городе.
Файгенблат вернулся, принес двухлитровую бутыль кока-колы, и я стал пить, стакан за стаканом. Через некоторое время я поднялся и сел на краю постели. Все было влажным, липким — постель, моя одежда, волосы. Голова кружилась, было приятно сидеть, прислонившись голой спиной к холодной без обоев стене и чувствовать собственную слабость. Я вспомнил, что читал где-то, будто в составе кока-колы есть наркотик. Может быть поэтому я не мог напиться. Набираясь сил, я долго сидел, потом встал, подошел к раковине, умылся прохладной, почти теплой водой. Потом натянул влажную футболку, взял солнцезащитные очки, бейсбольную кепку и вышел из гостиницы.
Магазин был закрыт. «Хозяин не вернулся», — объяснил мне парень, продающий на ступеньках вязаные туфли лодочки. Я отправился по другим известным мне адресам. Но там не устроила цена — продавцы запрашивали за куртку сто двадцать долларов — значит, при торге цена не опустилась бы ниже ста. Меня шатало от слабости. Подумав, я зашел в кафе — там было прохладно — и купил банку ледяной колы. Я закурил и почувствовав сильный толчок слабости, покачнулся, хотя сидел на стуле. Надо было возвращаться в гостиницу и ждать Файгенблата. Выйдя на оживленную улицу, я остановился прикурить, ко мне подошел мужчина и что-то спросил — я не сразу понял, что он говорит по-русски, у него был сильный акцент. Он спрашивал, интересует ли меня шампанское. «Мне купить шампанское?» — переспросил я. «Нет, нет… — мужчина улыбался, — вы продавайте мне… — он поправился, — нам, моей фирме». Заглядывая мне в глаза, он объяснил, что фирма, которой управляет его отец, нуждается в поставщиках русского шампанского. Внимательно рассмотрев собеседника, я отмел все подозрения — он был хорошо одет, показал визитную карточку фирмы и говорил о действительно прибыльном деле — я знал, что шампанское из России стоит в Стамбуле в три раза дороже, чем в Москве. Файгенблат рассказывал о своем знакомом, поставляющем шампанское в Турцию. «Надо поговорить», — сказал я. Турок заулыбался, пожал мне руку, сразу представился: «Али», — и предложил поехать в офис, встретиться с его отцом. Подняв руку, Али через несколько минут остановил такси, мы сели и он назвал адрес.
Через полчаса мы вошли в здание, похожее на кафе: стойка бара, официант, лениво протирающий бокалы, работающий телевизор на стене и несколько пустых столиков. Али попросил меня подождать, пока он переговорит с отцом и ушел. Я сидел, посматривая на экран: по телевизору шел боевик. Подошел официант, лениво предложил что-нибудь выпить. «Да, конечно, — сказал я, — мне кока-колу, две бутылки». Официант ответил, что есть только пепси. «Неси, неси», — я махнул рукой.
Я смотрел, как на экране телевизора кого-то убивают. Человек убегал, спотыкаясь, ломая ветки деревьев, а в спину ему стреляли. У меня слабо, приятно кружилась голова.
Я представлял себе черную ледяную реку тонизирующей воды, пенистой, колючей. Пули летели мимо, попадали в стволы деревьев, а человек, видный только со спины, убегал. Потом в него попали — в плечо, затем в ногу. Он упал, закрывая лицо руками, в него выстрелили сквозь ладонь и он, наверное, умер. Фильм закончился, я пожалел, что не видел начало. Сейчас мне хотелось одного — поговорить с отцом Али и вернуться в гостиницу. «Все дела — завтра, — решил я, — завтра можно успеть».
Али тронул меня за плечо и сказал, что отец ждет. «Интересный фильм, — сказал я ему по-английски, кивая на экран, где шли титры. Он закивал, быстро говоря по-русски: «Да, да». Мне показалось, что он не турок. Может быть курд или албанец. Мы пошли. Идя за ним по длинному коридору, глядя на его спину, я вдруг почувствовал опасность — там, впереди, куда мы еще не дошли. Мне все показалось нереальным: жара, чужие люди, начинающаяся головная боль. Хотелось кока-колы. Хотелось убежать — немедленно, резко обернуться и броситься по коридору назад. Я представил, как глупо это будет выглядеть со стороны, и улыбнулся. Хотелось пить.
Когда Али начал спускаться по узкой лестнице, я уже все понял — лениво, думая о прохладе. Мы вошли в узкую дверь и очутились в помещении, тоже узком. Там стояли двое: высокие, плечистые, в глаза бросались выпирающие из-под коротких рукавов бугры бицепсов. Третий — я ощутил — уже стоял за спиной. «Ты не заплатил, — по-русски, с сильным акцентом сказал один из них. «За что?» — спросил я. Парень показал листок бумаги, на котором был написан счет: триста долларов за обед. «За две бутылки пепси?» — спросил я. И тут же меня обхватили сзади руками за шею. Но я, подчиняясь внезапному толчку сильной головной боли, быстро качнулся назад и ударил того, кто стоял сзади, затылком в лицо — это было злое, странное желание сбить огонь боли еще большей болью — как тогда, когда сгорел мой Материк. Парень выпустил меня, должно быть от неожиданности. Мгновенно повернувшись, я бросился в открытую дверь по ступенькам вверх, ощущая, как от резких толчков тела снова начинает болеть голова и тут же упал — на ровном месте, даже не споткнувшись. Двое прыгнули мне на спину, рывком приподняли, и сразу боль в вывернутых плечах сравнялась с болью головы. Меня перевернули и быстро обыскали. Затем все так же, не отпуская рук, пронесли по коридору и, открыв небольшую дверь, бросили на асфальт. Один из парней — наверное, тот, кому я разбил лицо — все-таки не удержался и ударил меня ногой в живот.
Постепенно прошла вся боль, кроме одной — головной. Я сидел на коленях на грязном, липком асфальте, возле меня стояли ржавые баки с мусором. Отворилась дверь — не та, из которой меня выбросили — соседняя. Вышла женщина в платке и в темном халате, опасливо взглянула на меня, подошла к одному из баков и опрокинула в него ведро мусора.
Я нашел свой бумажник, он был засунут за пояс брюк, там лежала стодолларовая купюра — наверное, на дорогу. Остальные деньги исчезли. Встав, я медленно пошел по липкому асфальту мимо баков, полных мусора. Я шел, шатаясь, и представлял, что кто-то сияющим солнечным ножом сейчас отрежет мне голову — и наступит счастье, исчезнет боль. Выбравшись на пешеходную улицу, я на секунду задержал взгляд на медленно идущем полицейском — я видел, как на его поясе сверкают наручники. Он тоже посмотрел на меня — мельком, неприветливо. Разумеется, жаловаться ему было бесполезно — мне рассказывали десятки историй, напоминающих ту, что случилась со мной, — никто никогда не получал обратно своих денег.
В гостинице меня ждал Файгенблат. Он только что принял холодный душ, вытирался полотенцем и бодро спросил меня, где я был. Я упал на кровать, стянул через голову мокрую грязную футболку и сообщил, что меня ограбили. «Рекетнули? — быстро спросил Файгенблат и подошел ко мне, — где?» Я рассказал, не очень вдаваясь в подробности, потом добавил, что у меня дико болит голова и все, чего я хочу, это спать. «Тогда нужен аспирин», — заявил Файгенблат и, растолкав меня минут через двадцать, заставил выпить стакан шипучего напитка. Я снова заснул — провалился в быстрый бег по темному туннелю, мне в спину стреляли — беззвучно, словно я был под водой.
Ночью, проснувшись, я опять увидел в раскрытом окне освещенные прожектором минареты, услышал шум под окнами, чужую речь. Голова не болела, но мне стоило больших усилий сесть на край кровати, дотянуться до стола и приготовить себе порцию аспирина. Я не хотел думать о том, что случилось — может быть потом, утром. А заснув, увидел продолжение — у меня нет денег, их отняли, но мне надо их сейчас же, сию минуту, вернуть. Я шел по липкой мягкой улице и вздрагивал, чувствуя, как сверху падают большие тяжелые капли влаги — проценты, понимал я, это все время растущие проценты. Кажется, я заплакал во сне и вытер слезы уже наяву — было часов десять утра. Файгенблат, похрапывая, еще спал, а я, раскрыв глаза, понял, что болезнь кончилась и весь бред вчерашнего дня случился наяву — у меня забрали деньги, которые я одолжил под проценты только на десять дней.
Я лежал с открытыми глазами, смотрел в окно. Потом я услышал, как проснулся Файгенблат, он закурил, подошел к моей кровати и сказал, негромко покашливая:
— Говорил же я тебе, Валера, не знакомься ни с кем на улице…
— Это были не наши, — ответил я, — даже не турки… может, албанцы.
— Да какая разница! Надо было сразу бежать к полицейскому, орать, что тебя ограбили…
— Я слышал, это же бесполезно!
— Да кто тебе сказал? Моему знакомому здесь точно так же повезло, так он, не будь дурак, сразу, понимаешь — сразу! — побежал в полицию, и те молча поехали с ним, туда, тоже в какое-то кафе, и давай всех мочить дубинками по голове, узнали, сколько взяли и все ему вернули, все до лиры… А теперь-то, Ромеев, поздно. Я вот что думаю…
— Да нечего тут думать, — сказал я, — я полный ноль, как сказал бы Вадим.
— Какой Вадим?
— Иди к черту, Файгенблат!
— Подожди… Есть одно дело, Ромеев… Можно вернуть твои деньги, сколько их было?
— Какая разница? Мне нужно отдать тысячу через неделю, вот и все.