Осень Средневековья. Homo ludens. Тени завтрашнего дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

¹⁹ Chronique de Berne (Molinier, № 3103, in: Kervyn, Froissart, II, 531): Post plures excusationes vovit «quod fieret soldarius illius a quo majus lucrum haberet, dicens quod gallo rostrum vertenti contra ventum assimilaretur, eo quod cum illo se teneret a quo pecunias largius acciperet. Quibus dictis, Anglici astantes ridere coeperunt» [После многих отговорок обещает, «что на службу пойдет к тому, от кого более выгоды иметь будет, говоря, что (галльскому) петуху, нос по ветру поворачивающему, уподобится и, стало быть, того будет держаться, от кого денег более примет. Когда же он говорил сие, Англичане, бывшие подле, стали смеяться»]. Ср. это со словами, вложенными в уста того же Бомона поэтом, автором Le Vœu du héron, vs. 354–371, ed. Société des bibliophiles de Mons, № 8, 1839, p. 17. О самом историческом факте, положенном в основу этого повествования, здесь речь не идет. При принятии знаменитых Vœux du faisan [Обетов фазана] в Лилле в 1454 г. один из присутствующих клянется, «que, sʼil nʼa pas obtenu les faveurs de sa dame avant la croisade, il épousera, а son retour dʼOrient, la première dame ou damoiselle qui aura vingt mille écus» [«что коли не добьется он благосклонности своей дамы перед тем, как отправится в крестовый поход, то, вернувшись с Востока, женится на первой же даме или девице, у которой сыщется двадцать тысяч экю»], Doutrepont, I. c., 111. Oб одном пародийном турнире см.: Molinet, Chronique, III, 16.

20 W. Schrötter, Ovid und die Troubadours, Halle, 1909; K. Heyl, Die Minnetheorien in den ältesten Liebesromanen Frankreichs, Marburg, 1911; Edm. Faral, Recherches sur les sources latines des contes et romans courtois du moyen-âge, Paris, 1913.

21 О значении христианского элемента в Ренессансе, среди прочего, см. K. Burdach, Sinn und Ursprung der Worte Renaissance und Reformation, Sitzungsberichte K. Preuss. Akad. d. Wiss., 1910, 594; E. Walser, Christentum und Antike in der Auffassung der italienischen Renaissance, Archiv. f. Kulturgeschichte XI, 1914, 273.

22 Уже Фруассару присуще совершенно ренессансное представление о рыцарском долге. См.: ed. Luce et Raynaud, I, 3, 4; IV, 112. У Шастеллена читаем: «Honneur semont toute noble nature, / D’aimer tout ce qui noble est en son estre» [«Кто благороден, честь того влечет / Стремить любовь к тому, что благородно»]. Le Dit de Vérité, Œuvres, VI, 221.

23 D. Schäfer, Weltgeschichte der Neuzeit, I (I Auflage, 1907), S. 7.

24 Historische Zeitschrift, 105, 1910, 456. Потребность установить связь между современной немецкой культурой, принадлежность к которой воспринимается как реальность, и древнегерманским прошлым не исчерпывается сферой монументального искусства и национальной поэзии. Вот некоторые примеры. В строго специальной научной работе: L. Schmidt, Geschichte der deutschen Stämme bis zum Ausgange der Völkerwanderung – ненемецкого читателя поражает, до какой степени автор, повествуя о деяниях Арминия (II, 2, 1913, 105 ff.), демонстрирует национальные чувства новейшей формации. Арминий – это «einer der größten Helden unserer Nation» [«один из величайших героев нашей нации»], которому навеки должна быть благодарна Германия; «die erste entschiedene Verkörperung des nationalen Gedankes» [«первое несомненное воплощение национальной идеи»], тот, кому присуща «angeborene Genialität» [«врожденная гениальность»], «die Lichtgestalt des Cheruskerfürsten» [«светлый образ князя херусков»]. На римлян и херусков здесь распространяются современные представления: «Freilich war der Sieg nicht in offener Feldschlacht, sondern durch einer hinterlistigen Überfall gewonnen worden. Aber die Deutschen hatten den Römern doch nur mit gleicher Münze gezahlt, die selbst mit Treulosigkeit und Bruch des Völkerrechtes ihnen vorangegangen waren» [«Победа, правда, была одержана не в открытом сражении на поле битвы, но вследствие коварного нападения. Однако при этом немцы всего лишь отплатили той же монетой римлянам, каковые, следовательно, предшествовали немцам в вероломстве и нарушении международного права»], p. 116.

Лампрехт, Der Kaiser, 1913, выделяет – в сущности, поверхностные – совпадения между высокой культурой народа и его «Urzeit» [доисторическим временем], в том числе между демократическими склонностями XX в. и древнегерманским прошлым, – р. 7. Так, он отмечает у Вильгельма II внушительные «Reste einer urzeitlichen Veranlagung» [«следы склонностей, свойственных далекому прошлому»], которые проявляются, среди прочего, в его «Ahnenkult» [«культе предков»], его религиозных воззрениях и понятиях о верности подданных, – р. 6, 40, 42, 47.

Настроения, окрашенные тонами «Urzeit», теснейшим образом связаны с непоколебимой верой «an die besondere weltgeschichtliche Berufung und Begabung des deutschen Volkes» [«в особое всемирноисторическое призвание и дарование немецкого народа»], – Lamprecht, l. c., 99, – о чем недавно с такой убийственной резкостью возвестил Ойкен. Эта идея от устремленности к чисто духовному мировому господству немецкой культуры (в том смысле, каким предстает, например, кайзер у Лампрехта, l. c. 99) может опускаться до беззастенчивого империализма: «Deutschland und ein gutes Stück Welt den Deutschen… vom geographischen Nationalismus zum rassenmäßigen Glauben an das Leben und die höhere Persönlichkeit unseres Volkstums… fortschreiten» [«Германия и немалая часть мира продвигаются к немцам… от географического национализма – к расово заданной вере в жизнь и высшую индивидуальность нашего народного духа»], – F. Siebert, Der Deutsche Gedanke in der Welt, Deutsch-akad. Schriften, herausg. v. d. H. v. Treitschke-Stiftung, № 3, 1912. Примечательное развитие этой идеи демонстрируют сочинения: Arthur Bonus, Deutscher Glaube, 1897; Zur Germanisierung des Christentums, 1911 (переработка эссе 1895–1901 гг. – Zur relig. Krisis, Bd. I); Vom neuen Mythos, 1911. Автор исходит из неумеренных националистических пристрастий и вначале стремится к восстановлению почитания Вотана как своего рода вассала Христа (D. Glaube, passim). «Die religiöse Entwicklung der Zukunft ist die bewußte Wiederaufnahme der mittelalterlichen Anfänge: die Weitergermanisierung des Christentums» [«Религиозное развитие будущего – это сознательное возобновление средневековых начал: дальнейшая германизация христианства»]. Немецкий народ «(hat sich) am geeignetsten erwiesen, das Erbe Israels anzutreten» [«оказался наиболее пригодным, чтобы вступить во владение наследием Израиля»]. У романских и славянских народов «(ist) von einem tieferen Verständnis des Christentums noch kaum ein Anfang vorhanden» [«имеются разве что зачатки более глубокого понимания христианства»], – Zur Germ., 12, 14, 15, первоначально 1895 г. Постепенно его представления очищаются и становятся менее узкими. Теперь он уже высмеивает новоявленных почитателей Вотана. Исландские саги и древнегерманское прошлое могут лишь задавать фон, определенное настроение, их мир ощущается «als echter deutsch und härter deutsch» [«как истинно германский, еще более твердо германский»], можно даже сокрушаться, что такие многообещающие ростки германской религии не имели развития, однако дать нам религию Исландия не в состоянии (Zur Germ., 105–111, 1901). Остается потребность в религиозной направленности, где господствует «ein unbeugsamer Wille zur Macht und Gewalt der Seele zur innerstem und höchstem Stolz und Trotz», ib. 66 [«несгибаемая воля к власти и непреодолимая устремленность души к глубоко внутренней и высочайшей гордости и упорству»], «die alte germanische Auffassung der Religion als einer Kraftquelle statt Krankenzuflucht», 42 [«древнегерманский взгляд на религию как на источник силы, а не прибежище для убогих»], «nicht Träume machen die Religion aus, sondern Tapferkeit und Eingreifen», 34 [«не мечтания составляют религию, но решительность и отвага»]; вопрос жизни для немца – «Wie hersche ich über die Welt?» – 16, 34 [«Как мне осуществить власть над миром?»]. В работе Vom neuen Mythos националистическое содержание этих идей еще более ограничивается и облагораживается (40 ff.). В предисловии к Zur Germanisierung, 1911, автор призывает читателя «nicht kleinlich aufzufassen» [«не слишком придирчиво воспринимать»] это заглавие; и было бы действительно крайне несправедливо представлять себе этого мыслителя всего лишь как духовного империалиста и теоретика расизма.

Война придала всем этим настроениям грубо материальную форму. Не является ли типичным, что такой теолог, как Дайсманн, ныне принимает всерьез мысль, которую радикально настроенный Бонус уже обыгрывал в свой ранний период (Deutscher Glaube, 85, 216)? В канун Рождества 1914 г. он возносит хвалу древнесаксонскому Heliand [Спасителю], Иисусу как герою войны: это «der tiefste und echteste Eindruck, den der deutsche Geist jemals von Christus empfangen hat» [«наиболее глубокий и наиболее подлинный образ Христа, когда-либо запечатленный германским духом»] (Heliands Weihnacht, Illustr. Zeitung, № 3728, 10. XII. 1914). Не следует, однако, переоценивать весомость военной гомилетики и военной поэзии. Мир позднее захочет отречься от огромной массы печатной продукции, выходившей начиная с 1914 г., – вот только когда позднéе?

Комментарии

^1* Знаменитый оратор и политический деятель Демосфен всю жизнь боролся за независимость родных Афин, против македонской гегемонии в Элладе, постоянно выступал против царя Филиппа и его сына, Александра Македонского, был вдохновителем антимакедонских выступлений, в том числе вооруженных. После смерти Александра в Греции началось восстание, возглавленное Афинами, но в битве при Кранноне (322 г. до н. э.) антимакедонская коалиция была разбита, вожди ее казнены, а сам Демосфен покончил с собой.

^2* Намек на известное высказывание Энгельса: «Идеи, возникнув и овладев массами, становятся материальной силой, а затем претворяются в действительность».

^3* Шведский король Густав II Адольф, талантливый полководец, организатор и руководитель победоносных войн с Данией, Россией, Польшей, в 1630 г. вступил в Тридцатилетнюю войну (1618–1648) на стороне антигабсбургской коалиции и заслужил среди своих единоверцев прозвище «Лев протестантизма». Тридцатилетняя война началась как конфликт протестантских княжеств Германии и католиков, возглавляемых эрцгерцогами Австрии и императорами Священной Римской империи германской нации из дома Габсбургов; впоследствии эта война превратилась в общеевропейский конфликт, где некоторые немецкие протестантские князья поддерживали императора, а против католиков Габсбургов в 1635 г. выступила католическая Франция, управляемая первым министром страны, кардиналом Римской Церкви Ришелье. Густав II Адольф одержал целый ряд крупных побед и погиб в успешной для шведов битве при Лютцене в 1632 г. Благодаря его военной деятельности Швеция стала одной из мощных и влиятельных европейских держав. Внучатый племянник Густава II Адольфа Карл XII хотя и уделял определенное внимание реформам управления и развитию наук (дух Просвещения уже веял над Европой), но более всего стремился превзойти военную славу деда и большую часть жизни провел вне своего отечества, сражаясь в разных землях. Когда началась Северная война (1700–1721) между Швецией, с одной стороны, и Россией, Данией, Саксонией и Польшей – с другой, Карл XII, весьма способный военачальник, но более всего – блестящий авантюрист, одним ударом вывел из войны Данию, разбил Россию под Нарвой в 1700 г., в 1704 г. нанес поражение Польше и возвел там на трон своего ставленника, добился от императора особых прав Швеции внутри Империи (со времен Тридцатилетней войны некоторые имперские земли, например Восточная Померания, принадлежали Швеции). Он стремился добить последнего сопротивлявшегося врага – Россию, но в 1709 г. потерпел сокрушительное поражение под Полтавой. Однако и после этого Карл не сложил оружие, обосновался в Бендерах в принадлежавшей тогда Турции Бессарабии, пытался втянуть Оттоманскую империю в войну против России, поссорился с турками, которые вознамерились изгнать его из своих владений, с крохотной группой приближенных отбивался в Бендерах от десятитысячного турецкого войска, попал в плен, был выслан. В 1715 г. после пятнадцатилетнего отсутствия он вернулся на родину, но и там не успокоился, предпринял попытку отнять Норвегию у владевшей тогда этой страной Дании, и 30 ноября 1718 г. погиб при осаде норвежской крепости Фредрикстеен. Военная и политическая мощь Швеции была погублена навсегда.

4* Король Англии Карл I Стюарт в 1640 г. вступил в конфликт с Парламентом, и конфликт этот в 1642 г. вылился в гражданскую войну. В 1645 г. король был разбит парламентской армией в битве при Несби, бежал, в 1647 г. оказался в плену и после ряда перипетий предстал перед назначенным Парламентом судом, который признал Карла виновным как тирана, изменника и врага Отечества и приговорил его к смертной казни. На суде Карл держался с большим достоинством и отказался признать полномочия этого «самозваного», по его словам, судилища. В утро казни, 30 января 1649 г., он перед тем, как взойти на плаху, обратился к своему камердинеру: «Дайте мне вторую рубаху. На улице морозно, я могу задрожать от холода, а они подумают – от страха». Последний предреволюционный король Франции Людовик XVI, если верить воспоминаниям, написанным, правда, уже после завершения революции и восстановления монархии, еще задолго до революции (он взошел на престол в 1774 г., революция началась в 1789 г.) постоянно читал и перечитывал то место из Истории Англии британского историка Дэвида Юма, где говорилось о казни Карла I. Свергнутый с трона 10 августа 1792 г., низложенный король 11 января 1793 г. предстал перед судом Конвента (избранный после падения монархии Конвент должен был по закону разработать новую конституцию, но это учредительное собрание первым делом присвоило себе высшую власть в стране – в том числе и судебную). 20 января король незначительным большинством был приговорен к немедленной смертной казни как – та же лексика, что и в случае с Карлом I – «тиран и изменник». Решение переголосовывалось трижды в разных формулировках и набирало большинство от 26 голосов до 1 (!) голоса. Людовик, вялый и нерешительный человек, спокойно выслушал приговор, крепко выспался, с аппетитом позавтракал, исповедался перед смертью (он был последним, кому революционные власти позволили это сделать) и 21 января 1793 г. спокойно лег на гильотину.

^5* Славянофильство – течение русской общественной мысли с середины XIX в., отстаивавшее идею о том, что славянские народы, в первую очередь русский, обладают особыми свойствами: общинным бытом, отсутствием внешних завоеваний, социальной борьбы (во всяком случае, в начале своей истории), склонностью к самодержавию, православием; следовательно, они должны отличаться от народов Западной Европы также и своим историческим развитием, в котором нет места либерализму, парламентаризму и свободомыслию (тем более атеизму) западного типа. Славянофилы (греч. букв. «славянолюбы»), будучи в большинстве своем убежденными противниками крепостного права, выступали против неограниченной частной собственности крестьян на землю, видя в этом отступление от исконных общинных традиций русского народа. Впрочем, так полагали не только славянофилы; если оппоненты последних – так называемые западники – требовали абсолютного права для земледельца владеть и распоряжаться своим наделом, наподобие западного фермера, то многие российские политические мыслители и общественные деятели социалистической ориентации – народники и даже солидаризировавшийся с ними Маркс видели в общине русский путь к социализму. Правительство Александра II, взявшись за освобождение крестьян (3 января 1857 г. учрежден «Секретный комитет для обсуждения мер по устройству быта помещичьих крестьян» под председательством царя; 20 ноября и 5 декабря того же года изданы государевы рескрипты, в которых объявлялось о грядущем освобождении и предлагались меры по подготовке и обсуждению соответствующих проектов, и т. д. вплоть до Манифеста об освобождении крестьян от 19 февраля 1861 г. – все даты даны по старому стилю), также поддерживало идею общинного землевладения, т. е. системы, при которой крестьянин является лишь пользователем земли, а верховным владельцем – община в целом. Крестьянская реформа пошла именно в этом направлении, но это объясняется никак не влиянием славянофильских идей: правительству легче было осуществлять административное и налоговое воздействие не на отдельных крестьян, а на связанный круговой порукой коллектив.

6* О Карле Смелом, его представлениях о чести, о наследственной мести французским королям см. Осень Средневековья, особенно с. 37–38, примеч. 45* к гл. I и др. Мать Карла Смелого Изабелла Португальская была по женской линии внучкой Джона Гонта, герцога Ланкастерского, основателя Ланкастерской династии. Впрочем, во время Войны Алой и Белой розы между Ланкастерами и Йорками Карл Смелый поддерживал не близких родственников, а их противников.

7* Юга (санскр. «упряжка», «пара», «поколение») – в индуистской мифологии обозначение мирового периода. Древняя традиция насчитывает четыре юги: 1) критаюга (четверная юга), она же сатьяюга (благая юга), продолжающаяся 1 728 000 лет, когда люди наделены всевозможными достоинствами, царит всеобщее равенство, все поклоняются одному божеству и существует лишь одна Веда (о ведах см. Homo ludens, примеч. 14* к гл. I); 2) третаюга (тройная юга) – 1 296 000 лет, когда справедливость постепенно уменьшается, появляются пороки, но все строго соблюдают религиозные предписания, и именно тогда распространяются жертвоприношения; 3) двапараюга (двойная юга) – 864 000 лет, когда в мире начинают преобладать зло и пороки, людей поражают недуги, одна Веда делится на четыре части, и уже не все люди способны понять и исполнять ее; 4) калиюга (черная [т. е. дурная] юга), общей длительностью 432 000 лет, еще не завершенная (она началась в полночь с 17 на 18 февраля 3102 г. до н. э., и сейчас идет ее шестое тысячелетие), когда добродетель приходит в полный упадок, жизнь людей становится короткой, люди истребляют друг друга в войнах, правители грабят подданных, праведники бедствуют, преступники процветают, женщины предаются распутству, всюду царят ложь, злоба и алчность, Веды находятся в совершенном пренебрежении. По завершении цикла из четырех юг (одна махаюга, т. е. большая юга) все должно повториться сначала.

8* Имеются в виду весьма популярные в фольклоре и низовой литературе позднего Средневековья рассказы о стране дураков (ит. Cuccagna, фр. Cocagne, англ. Cocane, нем. Schlaraffenland), где все предаются абсолютной лени, изобилие достигается само собой, жареные гуси летают но небу и падают прямо в рот и т. д. и т. п.

9* В дидактической поэме Труды и дни, принадлежащей согласно традиции основателю (наряду с Гомером) древнегреческой поэзии Гесиоду, жившему в конце VIII – начале VII в. до н. э., рассказывается миф о последовательно сменявшихся на земле веках, причем, как и в индийских югах (см. примеч. 7* к настоящей статье) от царства всеобщего благоденствия мир идет к полному упадку. Однако нарисованная Гесиодом картина отлична от индийской, оценка земной истории не столь пессимистична: и череду сменяющих друг друга золотого, серебряного, медного и железного веков (это не просто метафора прогрессирующего ухудшения, но и как бы технологическое описание – потребные людям предметы в том или ином веке сделаны из соответствующего металла) вклинивается, между медным и железным, век героев, эпоха Геракла, аргонавтов, Троянской войны, время тоже печально завершившееся – все герои так или иначе погибли, – но давшее непревзойденные образцы мужества. В Античности довольно рано (по меньшей мере с V в. до н. э., а может быть, и ранее) мифологические и эпические предания, в том числе легенды о золотом веке, вошли в историографию, понимались как сведения о реальных событиях, и это понимание разделяли и живший во II в. до н. э., в основном в Риме, греческий историк Полибий и знаменитый римский историк конца I – начала II в. н. э. Публий Корнелий Тацит. Следует отметить, что в Античности предания о веках утвердились не только в Гесиодовом изложении: в I в. н. э. Овидий, пересказывая этот миф, не упоминает о веке героев.

^10* Представления о царстве блаженных не были в античном мире четко и однозначно сформулированы и рассматривались в мифо-историческом, эсхатологическом и даже географическом аспектах. По Гесиоду, во времена золотого века царствовал мудрый и добродетельный Кронос (такому описанию совершенно не мешало то, что, согласно греческим мифам, Кронос, которому было предсказано, что его свергнет сын, пожирал собственных детей). В соответствии с возникшей не позднее VI в. до н. э. традицией Кронос, все же свергнутый своим сыном Зевсом и заключенный в подземное царство – Тартар, примирился с сыном и воцарился на островах блаженных, расположенных на Западе, где вечное лето, земля родит сама, люди живут вечно или, во всяком случае, очень долго, не ведая болезней, и т. п. – словом, там, где продолжается золотой век. Эти острова блаженных, о которых упоминает еще Гесиод, греки помещали в Атлантическом океане, возможно, пользуясь весьма неточными сведениями о Канарских островах, и одновременно считали их местом, куда после смерти попадут блаженные души. Вместе с тем пристанищем душ праведных считали Елисейские поля (Элисий, Элизиум), часть подземного царства мертвых – Аида (другая часть – упомянутый Тартар – предназначалась для мучений грешников). Прямых сведений о том, что Элизиумом правил Кронос, нет, но ученые второй половины XIX – середины XX в. высказывали предположение (ныне большинством исследователей поставленное под сомнение), что царем мертвых был римский Сатурн, первоначально италийское божество с неясными функциями, в III в. до н. э. отождествленный с греческим Кроносом. Что же касается индийских преданий о Йаме (Яме), то сказанное Хёйзингой представляет собой результат исторической реконструкции. В древнеиндийских текстах Йама часто упоминается в перечнях богов, но сам он никогда не называется богом. Это первый смертный среди людей, и именно поэтому боги сделали его царем мертвых, владыкой и судьей подземного царства (не обители блаженных, ибо, по индуистским верованиям, люди после смерти возрождаются в ином обличье и характер этого обличья – святого, царя или священной коровы либо раба, неприкасаемого или нечистого животного – как раз определяется Йамой, и лишь самые страшные грешники должны некоторое время до перерождения мучиться в адских обителях). В древнеиранских мифах, зафиксированных письменно в начале I тыс. до н. э., упоминается Йима, первопредок человечества, создатель благ цивилизации, устроитель социальной организации общества, владыка мира в эпоху тысячелетнего золотого века. Безусловно, Йама и Йима – один и тот же персонаж, восходящий к эпохе индо-иранского единства не позднее III тыс. до н. э., однако ученые спорят о том, какие черты Йамы и Йимы присутствовали в первоначальном образе, а какие возникли позднее, после разделения протоарьев на индийцев и иранцев. Косвенные, но достаточно надежные археологические данные подтверждают, что у иранцев Йима также был царем мертвых, но нет сведений о том, что индийский Йама правил во времена золотого века.

11* См. Осень Средневековья, примеч. 5* к гл. XVI; Homo ludens, примеч. 15* к гл. I.

12* Мотив мира, как мира внешнего, отсутствия войн между государствами, так и мира внутреннего, отсутствия распрей внутри государств, проходит через все творчество Данте. О мире для Флоренции, для всей Италии он грезит в Божественной комедии. В латинском трактате Монархия, написанном в изгнании в Пизе около 1311 г., Данте рисует грандиозную, хотя и абсолютно утопическую картину всехристианской (в идеале – всемирной) монархии, представляющей собой, говоря современным языком, федерацию существующих государств, возглавляемую мудрым и человеколюбивым государем, перед которым все равны и в обязанности которого входит поддержание мира и справедливости.

^13* Мокша – одно из ключевых понятий индийской философии и этики. Человек в своем земном существовании, в нынешнем воплощении обязан пройти три этапа жизни, осуществить три цели. Это: кама (наслаждение, включающее в себя физическую любовь), приличествующая молодости; артха (польза, понимаемая как скрупулезное исполнение религиозных, государственных и хозяйственных обязанностей, что приносит блага людям), полагающаяся человеку средних лет; дхарма (долг перед богами и всем Космосом, выполнение которого заключается в уходе из деятельной жизни, в аскетизме и отшельничестве). Если указанные три этапа пройдены надлежащим образом, что мало кому удается, если три цели – благо для себя, других и всего сущего – достигнуты, то достигнута и четвертая – мокша (освобождение, спасение), и человек вырывается из бесконечного процесса перерождений (сансара). Что же есть мокша в содержательном плане, разные мыслители понимали по-разному: то ли растворение индивидуального сознания в мировом, то ли освобождение этого индивидуального сознания от материи, то ли выявление вечного «я» и многое другое.

^14* Идеал евангельской бедности расцвел в XII–XIII вв. (историки связывают это с общим подъемом религиозности, с развитием городов, ремесел, вообще экономики, увеличением роли денег, богатства – и реакцией на это) и господствовал над умами до Реформации XVI в. и даже позднее. Христианский мыслитель, проповедник и деятель Церкви св. Бернард Клервоский истолковывал бедность скорее в индивидуально-психологическом и церковно-литургическом духе: как глубокое безразличие к благам жизни (согласно его житию, он выработал в себе нечувствительность к вкусу принимаемой им пищи), как отказ от красоты и пышности богослужения, от видимых проявлений богатства Церкви. Лионский купец Пьер Вальдо (Вальде, Вальд), напротив, воспринял этот идеал буквально, раздал свое имущество бедным и, со все увеличивавшимся числом последователей, называвших себя «лионскими бедняками» (а от противников получивших, по имени основателя, прозвище «вальденсы»), странствовал по дорогам, не имея жилища, питаясь лишь подаянием, отказываясь от денег и имущества. Он резко нападал на алчную к мирским благам Церковь, утверждал, что следование его заветам есть единственный путь к спасению. Все это привело Вальдо и его последователей к тому, что их учение было объявлено ересью. Св. Франциск Ассизский, с одной стороны, придерживался идеалов бедности не менее скрупулезно, нежели Вальдо, но, с другой стороны, объявлял это состояние глубоко желательным, но никак не обязательным и никогда не отделял себя от Церкви.

15* О Фоме Кемпийском см. Осень Средневековья, с. 273–274 и примеч. 3* к гл. X.

16* Beatus ille (лат. «Блажен тот») – начало 2-го эпода (Эподы, т. е. Припевы – стихотворный сборник Горация); «Блажен лишь тот, кто суеты не ведая, / Как первобытный род людской, / Наследье дедов пашет на волах своих, / Чуждаясь всякой алчности…» (Пер. И. Гинцбурга).

17* Буколический (от греч. βουκόλος – «пастух») жанр (он же – пастораль, от лат. pastor – «пастух» – ср.: Homo ludens, примеч. 10* к гл. XI) – воспевание сельской жизни, в первую очередь пастушеской, протекающей на лоне природы, вдали от соблазнов цивилизации – имеет длительную историю. Греки считали основателем жанра мифического Дафниса, сицилийского пастуха, сына бога Гермеса и одной из нимф, научившегося пастушеским песням от своего единокровного брата бога Пана. Реальным зачинателем буколической поэзии был греческий поэт III в. до н. э., выходец из Сицилии, житель острова Кос близ берегов Малой Азии, Феокрит (значительную часть жизни он провел, впрочем, в огромном, по тогдашним меркам, городе – Александрии). Его буколические стихи представляют собой как бы картинки из жизни сицилийских пастухов, песни, которыми они обмениваются, и т. п. Именно в стихотворениях Феокрита впервые появляются имена пастухов и пастушек, которые затем будут переходить из одной пасторали в другую в том же наборе на протяжении более двух тысячелетий: Дафнис (этот герой мифа есть, вместе с тем, пастух, один из персонажей Феокрита), Коридон, Тирсис, Дамотас (Дамон) и др. Стихи Феокрита более двухсот лет были достоянием узкого круга ценителей, и знаменитым он, как и сам жанр, стал лишь благодаря Буколикам Вергилия, который перенес – и навсегда – место действия пасторали в Аркадию, имеющую мало общего с реальной областью в Греции (впрочем, и Сицилия Феокрита слабо напоминала действительный остров).

Позднее буколические мотивы переходят из стихов в развивающийся во II–III вв. н. э. греческий прозаический роман (греческая художественная проза возникла еще в III–II вв. до н. э., но до нас дошли лишь незначительные отрывки из этой литературы), в частности, в самый известный – Дафнис и Хлоя Лонга, о любви пастуха (Дафнис здесь – никак не древний мифологический персонаж) и пастушки. См. также ниже.

18* Для деятелей Каролингского Возрождения (см. Homo ludens, примеч. 23* к гл. IX) пастораль была признаком высокочтимой Античности и уже поэтому – объектом подражания. Стих о кукушке Алкуина обращен к его ученику Додону и представляет собой увещевание к тому отвратиться от пьянства – и все это в подражание Вергилию.

19* О пастурели см. Осень Средневековья, с. 167–168.