Осень Средневековья. Homo ludens. Тени завтрашнего дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

С этого времени исторические культурные идеалы общечеловеческих устремлений, казалось бы, сходят со сцены. Даже романтизм никогда уже не был вполне серьезен в своем подражании Средневековью. Воспроизведению исторических форм в искусстве XIX в., так же как и имитации средневековых архитектурных стилей, в этом смысле не следует придавать никакого значения^36*. Неприкрашенная правда истории, так же как и неутолимость желаний, были слишком хорошо осознаны, чтобы современное человечество все еще продолжало искать спасения в подражании воображаемому прошлому. Но старая потребность не исчезает. Культура все еще хочет убежать от себя самой, бесконечная ностальгия по нецивилизованности все еще длится. Быть может, именно из-за незначительности отдаления мы не видим, что основные настроения пасторали и евангельской бедности, хотя и утратившие связь с прежними формами, продолжают жить и сейчас – в анархизме, в литературном натурализме, в движении за реформу сексуальной морали.

Итак, это сама история изгнала исторические жизненные идеалы, словно пустые призраки. Именно она научила мир смотреть вперед в своей борьбе за счастье и более не одурманивать себя ретроспективными грезами о жизнеустройстве. Идеалы такой общечеловеческой значимости, чтобы они могли вдохновлять и объединять все общество в целом, больше не ищут в прошлом. Но вместе с тем иные исторические концепции, более ограниченные по значению и более специфичные по содержанию, были выдвинуты историзмом как раз нашего времени. Я хотел бы сказать еще несколько слов о важнейшей из них: это национальные идеалы исторического характера.

Национально-исторические идеалы имеют то общее с ранее обсуждавшимися представлениями, что характер их, при всей исторической достоверности, сохраняет романтический облик. Национализма (я не говорю «патриотизма») без романтизма не существует^37*. Эти идеалы отличаются от ранее рассмотренных общезначимых идеалов тем, что они, как правило, не являются моделями для непосредственного подражания, но выступают больше как символы, а то и вовсе как лозунги. Более того, это в гораздо меньшей степени идеалы счастья, нежели силы и чести, самое большее – процветания. И наконец, их этическая ценность особым образом ограничена: весьма жизненные для носителей таковых идеалов – племени, государства, нации, которых это затрагивает, – они зачастую бывают вовсе не признаны со стороны тех, кто в эти группы не входит. Лишь те национальные идеалы, которые воплощаются в истинно человечном герое или во всеми почитаемой борьбе за свободу, обладают самостоятельной этической ценностью. Счастливы нации, в истории которых есть подобные главы – таковы Нидерланды, – или те, которые отныне будут иметь их, – такова Бельгия^38*. И напротив, мир останется безучастным к нации, если та обратит свой взор к Тамерлану или какому-нибудь иному завоевателю.

Подобно общим человеческим идеалам, национально-исторический идеал развивается из мифологического, смутного и неопределенного – к исторически очерченному и испытанному. Национальный герой, известный уже ранней Античности, одинаков повсюду: прежде всего это победитель, ревностный почитатель истинного бога, а порою также изобретатель и благодетель. В такого рода почитании национальных героев уже очень рано вступают в игру заданная фактура и политическая устремленность. Всем известна вымученность римской саги об Энее^39*. То же, в еще большей степени, верно в отношении национальных идеалов Средневековья: почти все это сколки с Энеевой саги, перенесенные в рыцарское окружение. Лишь постепенно обретают народы осознанные представления о своих подлинных исторических героях и героических периодах истории. Представления эти постоянно варьируются, становятся все более богатыми и все более определенными по содержанию, и все более настойчиво звучат голоса, взывающие к истории для оправданий чаяний текущего времени. Чем выше культура, говорит Дитрих Шефер, тем сильнее в жизни нации выдвигается на передний план тяготение к истории. «Die Neuzeit ist völlig durchsetzt von diesen Gedankengangen. Die nationale Staatenbildung, die das 19. Jahrhundert beherrscht, hat vor allem aus ihnen Leben und Kraft gewonnen»²³ [«Новое время полностью пронизано таким ходом мыслей. Именно из него созидание национальных государств, развернувшееся в XIX в., черпало свою жизнь и силу»].

Мне, однако, не кажется, что роль, которую подобные исторические концепции играют в жизни и чаяниях различных наций и государств, зависит лишь от уровня их культуры. Здесь в первую очередь важно, достиг ли народ своего полного развития или все еще стремится к нему. Можно было бы сказать, что для неудовлетворенных народов исторические стимулы незаменимы. Отсюда то чрезвычайное место, которое они занимают в жизни балканских народов: греков, румын, сербов, болгар. Из-за отчаянного этнического смешения в обширной срединной части все эти народы ощущают ирредентизм^40* в его наиболее болезненной форме и находятся под властью живейшей тяги к экспансии: Великая Сербия, Великая Болгария, Великая Греция. Греки, болгары и сербы – все они в тот или иной период достигали гегемонии над всем полуостровом и держали других в подчинении. Но чтобы восстановить связь с этим великим прошлым, все они должны перескочить через долгий период общего своего порабощения турками. Это придает их национальным идеалам нечто мифическое: у Стефана Душана и царя Симеона много от традиционных национальных героев старого времени. В особенности два славянских народа проявляют явно романтическую склонность, присущую вообще этой расе, к превращению своих исторических воспоминаний в весьма действенный фактор становления своей государственности^41*.

Такая склонность – быть может, более романтическая, нежели историческая, – является вторым пунктом, определяющим весомость национальных исторических идеалов. Третий пункт – это вопрос, до какой степени сохраняется гармония между современными национальными чаяниями и историей нации. Любопытно, что история занимает гораздо более заметное место в немецком национализме, чем в национализме западноевропейских народов. Франция и Англия также в достаточной степени гордятся своей благородной историей. Но взывают они к ней значительно реже. Чтó для них Верцингеторикс и Боадикка в сравнении с тем, чтó для немецкого сознания значит Арминий^42*! «Was das deutsche Volk, – продолжает упомянутый выше автор, – der historischen Richtung seines Sehnens und Sinnens, der Erinnerung an seine Vorzeit, verdankt, ist ja geradezu überwältigend. Die ‘Vergangenheit ist unser geistiger Besitz, einer unserer wertvollsten’». [«Просто поразительно <…>, до какой степени немецкий народ обязан как исторической направленности своих помыслов и стремлений, так и памяти о своем прошлом. Прошлое – наше духовное достояние, причем одно из наиболее ценных»].

Несомненно, это различие лежит прежде всего в силе приверженности немецкого народа к истории. В том же, что касается Франции, играет роль также и другая особенность, которую я уже упоминал ранее. Французское национально-историческое сознание в своей власти над умами сталкивается с препятствиями из-за повторяющихся разрывов во французской истории. Слишком много здесь такого, от чего наполовину или целиком приходится отрекаться. Французский национализм уже с самого начала не в состоянии отдаться всем сердцем величию Меровингов и Каролингов, ибо величие это было уж слишком германским^43*. Сколь бы ни сияли славою его короли и его император, французский народ времен Республики не может почитать ни le Roy Soleil^44*, ни даже Наполеона в качестве символов отечества, которое французы любят столь нежно и трогательно. А «принципы 1789 года»^45* слишком уж абстрактны для этой цели. Именно поэтому для французов одна-единственная историческая личность (но зато такая, прекраснее которой нет ни у одного другого народа) все больше и больше воплощает в себе значение национального символа – это Жанна д’Арк.

В противоположность этому в Германии мы видим потребность пустить весь золотой запас национального прошлого на чеканку живых символов народной мощи, котирующихся далеко за пределами кругов, посвятивших себя истории. Арминий, Барбаросса, Лютер и Дюрер, Фридрих Великий и Блюхер^46* – все они обладают непосредственной жизненной ценностью для немецкой души. Значение, которое в современной немецкой культуре придают скандинавской мифологии, прежде всего благодаря Вагнеру, не следует недооценивать^47*. В высшей степени примечательно, до какой степени Бисмарк возвысился уже до степени национального символа, даже национального героя^48*, наделенного атрибутами далекого прошлого и изображаемого с чертами персонажа Средневековья, героя, в котором видят «die zeitlos ideale Verkörperung unseres (sc. des deutschen) Volkstums» [«вневременное идеальное воплощение нашей (т. е. немецкой) народности»], которому дают «hinaufrücken ins altgermanische, in die früheste Heldenzeit unseres (sc. des deutschen) Volkstums»²⁴ [«вступить в древнегерманское, в самое раннее героическое время нашей (т. е. немецкой) народности»]. – В предпочтении, с которым немецкая мысль ориентируется на примитивную культуру, есть элемент величайшей силы, но, быть может, также и таится опасность^49*.

Или следует предположить, что в той мощной энергии, с которой, как мы видим, народ определяет свою волю, все эти исторические символы едва ли обладают какой-либо действенной ценностью; что их следует отнести всего-навсего к сфере риторики: этот цветистый стиль, эти красочные метафоры? И тогда вновь всплывает вопрос, который мы оставили без ответа в самом начале. У нас и сейчас на него нет ответа: степень воздействия исторических образов на ход истории определить невозможно. Предположим, что влияние их может быть бесконечно малым. Пусть так, но возникает другой вопрос. Исторический элемент в народном мышлении обнаруживается не только в законченных исторических представлениях, он пребывает в таких наших понятиях и суждениях, как отечество, слава, геройская смерть, честь, верность, долг, государственные интересы, прогресс; он дает себя чувствовать в каждом слове, в каждом поступке. Мудрость и заблуждения прошлых веков непрерывно говорят в нас. – И вновь, и вновь тому или иному из нас кажется, что история душит нас всех…

Мы говорили о давнем стремлении к отвержению культуры, к бегству от убожества повседневности. Во времена вроде нынешних такое желание порой овладевает нами сильнее, чем когда-либо ранее. Но куда бежать? И к тому же перед нами все еще открыто немало путей. Если прошлое более не навевает прекрасных грез о мирном совершенстве, которое, быть может, еще вернется к нам в будущем, древняя красота и мудрость и поныне сулят сладкое забытье тем, кто этого ищет. Даст ли будущее нам что-либо большее? Мы можем взглянуть на этот беснующийся мир с некоего немыслимого расстояния и сказать, что трех тысяч лет нам не понадобится, чтобы все безумие нынешней бойни, ее глупость и ужасы, судьбы стран и народов, наконец, сами интересы культуры, возносимые ныне на такие высоты, сделались столь же малозначимыми для человечества, как в наше время войны, которые вела Ассирия^50*. Это вовсе не утешение, это всего лишь забывчивость. Но такого спокойствия можно достичь и с более короткой дистанции: мы можем взглянуть на все это глазами павших. Это все еще кратчайший путь к освобождению. Тот, кто желает отвергнуть сегодняшнюю действительность, с ее тяжким бременем истории, должен отвергнуть и самое жизнь. Но тот, кто решит нести это бремя и все же взбираться вверх, обнаружит четвертый путь: путь простого поступка, будет ли идти речь об окопах или же о других серьезных вещах. Отдавать себя – конец и начало всякой жизненной философии. Не отвержение культуры, но отвержение собственного «я» приводит к освобождению.

<…>[70]

Примечания

1 Commines, I, 390 (éd. De Mandrot): «Il désiroit grand gloire, qui estoit ce qui plus le mettoit en ses guerres que nulle autre chose; et eust bien voulu ressembler à ces anciens princes dont il a esté tant parlé aprѐs leurs mort» [«Он жаждал великой славы, и это более, нежели что иное, двигало его к войнам; и он желал походить на тех великих государей древности, о коих столько говорили после их смерти»]. Philippe Wielant, Antiquités de Flandre, 56: «Il estoit rude et dur en telles manières et ne prennoit plaisir qu’en histoires romaines et ès faicts de Jule César, de Pompée, de Hannibal, d’Alexandre le Grand et de telz aultres grandz et haultz hommes, lesquelz il vouloit ensuyre et contrefaire» [«В манерах таковых был он суров и резок, и услаждали его лишь сказания о римлянах и деяниях Юлия Цезаря, Помпея, Ганнибала, Александра Великого и иных подобных мужей, прославленных и великих, каковым он желал следовать и подражать»]. Ср. также: Оливье де ла Марш, II, 334.

² Аграрные законы 1906 и 1910 гг. в основном эту систему разрушили.

³ Оливье де ла Марш, I, 145.

4 Согласно Эд. Майеру, лишь Золотой век восходит к народному мифу, Серебряный же и все последующие были вольной выдумкой Гесиода. Carl Robert. Genethliakon, 1910, 174. Тот факт, что индийцы также знают четыре века, разумеется, совершенно не исключает этого предположения; индийская временная последовательность имеет характер скорее умозрительный, нежели мифологический. Ср.: R. Roth, Der Mythus von den fünf Menschengeschlechtern bei Hesiod und die indische Lehre von den vier Weltaltern. (Tübinger Universitätsschriften, 1860, 2).

5 Tacitus, Ann., lll, 26; Posidonius ap. Senecam, Ep. 90; Dionysius Halicarn. l, 36. Ср.: E. Graf, Ad aureae aetatis fabulam symbola. (Leipziger Studien z. class. Phil., 1885, Vlll, 43 sq.).

6 Ср.: H. Oldenberg, Die Religion des Veda, (1894) 532 ff.; E. Rohde, Psyche, 98 f.; E. Meyer, l. c. 173. Характер изображения Йамы меняется затем в сторону еще большего приближения к типу властелина ада.

7Атхарваведа, XVIII, 3, 13.

⁸ In festo ss. apostolorum Petri et Pauli sermo I, S. Bernardi Claravallensis Opera, ed. Paris, 1719, I, 995; Ср.: Epist. 238 ad dn. papam Eugenium, I, 235: «Quis mihi det, antequam moriar, videre ecclesiam Dei sicut erat in diebus antiquis: quando apostoli laxabant retia in capturam, non in capturam argenti vel auri, sed in capturam animarum» [«Кто бы дал мне, прежде нежели я умру, узреть Церковь Божию, какова была она во дни оны: когда апостолы раскидывали сети для ловли, не для ловли серебра или злата, но ради уловления душ!»]. Ср.: I, 734; II, 785, 828.

9Paradiso, XI, 64: «Questa, privata del primo marito, / Mille cent’ anni e più dispetta e scura / Fino a costui si stette senza invito» [«Она, супруга первого лишась, / Тысячелетье с лишним, в доле темной, / Вплоть до него любви не дождалась». – Рай. (Пер. М. Лозинского)].

10 Thomas Aquin. [Фома Аквинский], in Isai. 48 (éd. Antverp. 1612, XIII f. 40 vs.), перечисляет плоды евангельской бедности: «paupertas confert multa: primo peccatorum recognitionem… secundo virtutum conservationem… tertio cordis quietem… quarto desiderii impletionem… quinto divinae dulcedinis participationem… sexto exaltationem… septimo coelestem haereditatem» [«бедность объемлет многое: во-первых, различение грехов… во-вторых, сохранение добродетели… в-третьих, успокоение сердца… в-четвертых, исполнение желания… в-пятых, причастность божественной сладостности… в-шестых, восхищенность… в-седьмых, наследование Небес»].

11 «Beatus ille qui procul negotiis, / Ut prisca gens mortalium…» [«Блажен лишь тот, кто, суеты не ведая, / Как первобытный род людской…» (Пер. А. Семенова-Тян-Шанского)], Horat., Epod. II, 2; Ср.: Propertius, III, 13, 25–46; Calpurnius, Bucolica, I, 44.

¹² Dümmler, Poetae latini carolini aevi. Monumenta Germaniae, Poetae latini, I, 269, 270, 360, 384.

¹³ Recollection des merveilles advenues en notre temps, Chastellain, VII, 200.

¹⁴ Некоторой связи с сакральными обрядами не лишены и буколика, и легенда о Золотом веке.

15 Le livre des faits du bon chevalier messire Jacques de Lalaing, Chastellain (éd. Kervyn), VIII, 254. Об авторстве этого произведения – cp.: Doutrepont, La littérature française а la cour des ducs de Bourgogne, 99, 483.

16 Мне кажется нежелательным отделять, как то делает Векслер (Wechssler, Das Kulturproblem des Minnesangs), придворный жизненный идеал, видя в нем нечто особенное, от рыцарского, каковой представляет собой, на мой взгляд, лишь его специализацию и совершенствование.

¹⁷ См. об этом обычае среди прочего: Monstrelet, IV, 65; Basin, III, 57.

¹⁸ Froissart, ed. Luce et Raynaud, IV, 69; ed. Kervyn, V, 291, 514.

[70] Этим, собственно, речь и заканчивается. В заключение следует ряд обращений к указанным в начале категориям присутствующих. Обращения носят сугубо частный характер, и мы их здесь опускаем. – Прим. пер.