Осень Средневековья. Homo ludens. Тени завтрашнего дня: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

76* В 1618 г. группа монахов-бенедиктинцев учредила конгрегацию (здесь: сообщество) Святого Мавра (св. Мавр был учеником Бенедикта) в Сен-Жермен де Пре. Первоначальной задачей конгрегации была работа над историей ордена св. Бенедикта, но постепенно от изучения и издания источников по истории ордена они перешли к работе над средневековыми текстами вообще. Именно в кругах мавристов возникли вспомогательные исторические дисциплины – палеография и дипломатика, были разработаны принципы критики текстов, установления подлинности, сверки вариантов и т. п. Конгрегация была закрыта во время Французской революции в 1790 г. и вновь открыта в 1833 г. С 1648 г. группа монахов-иезуитов во главе с Жаном Болландом начала издавать в Антверпене серию Деяния святых (Acta Sanctorum), коллекцию средневековой житийной литературы, и в связи с задачами публикации Боллалд и его соратники разрабатывали вопросы текстологии. Общество болландистов существует поныне, и выпуск указанной серии продолжается.

77* В 476 г. вождь германского племени скиров и командующий наемным войском варваров-германцев в Италии Одоакр сверг последнего императора Западной Римской империи (в IV в. спорадически, а с 395 г. окончательно Римская империя разделилась на две части – Западную со столицей в Риме, и Восточную со столицей в Константинополе) Ромула Августула и объявил себя королем (rex) Италии. Эта дата условно считается завершением Античности и началом Средних веков. В действительности указанное событие не произвело особого впечатления на современников. Империя – в идеале, но не в реальности – все равно считалась единой, западный и восточный императоры – соправителями, а Одоакр, свергнув Ромула и отослав знаки императорского достоинства в Константинополь, аргументировал это тем, что для Империи достаточно одного главы – восточного, т. е. он, фактически став повелителем Италии и Рима, считал себя властителем лишь части Империи и не ставил под сомнение некое весьма неопределенное верховенство константинопольского императора. О дате завершения Средних веков см. Осень Средневековья, коммент. 13* к гл. XVII.

^78* Споры о генезисе феодализма идут в исторической науке с конца XVIII в. по сей день. Одни исследователи признают разрыв («цезуру») между Античностью и Средневековьем, резкий переворот в поземельных и государственно-правовых отношениях, вызванный вторжением германских племен в Римскую империю. Другие придерживаются теории непрерывности («континуитета»), либо полагая, что феодализм зарождался внутри позднеримской социально-экономической системы, либо (как, например, немецкий исследователь конца XIX – начала XX в. Альфред Допш) считая, что поземельные отношения в Поздней Римской империи и у варваров-германцев почти не отличались друг от друга, а потому переворота в социально-экономических отношениях не было. Анри Пиренн признавал цезуру по той причине, что для него Средние века начинаются не с распада Римской империи в результате варварских завоеваний в V–VI вв., а с нападений арабов в Европе в начале VIII в., прервавших торговлю между Восточным и Западным Средиземноморьем и сделавших тем самым неизбежным распространение натурального хозяйства. С этого времени, по Пиренну и французскому историку Фердинанду Лоту, исследовавшему последствия варварских завоеваний, в Европе исчезают остатки позднеримских государственных структур, консервировавшихся во Франкском королевстве, созданном в V в. династией Меровингов, вождей племен франков, завоевавших Галлию.

79* Эрнст Трёльч в заключительной части своей работы Историзм и его проблемы. Логическая проблема философии истории в центр исследования истории предлагает поставить культуру. С его точки зрения, историю можно писать двояко; извне – и тогда мы можем написать историю человечества, и изнутри – и это будет история нашей собственной западноевропейской культуры. Периодизация последней есть содержательный элемент исследования, ибо отражает моменты возникновения того или иного феномена этой культуры. Европейская культура имеет, по Трёльчу, свою историю и предысторию. Предыстория включает несколько этапов. Первый этап, и единственный неевропейский, – еврейские пророки и еврейская Библия, т. е. предпосылки христианства. Второй – классическая Греция. Третий – мир античного, как выразился Трёльч, империализма, т. е. эллинистически-римский мир, давший римское право, Империю и христианство. Четвертый – западное Средневековье, когда не на поверхности, но подспудно сплавлялись, переплавлялись достижения предыдущих этапов и готовился европеизм. Собственно история европейской культуры начинается с XV в. (появление ренессансного гуманизма), точнее – с XVI в. (Реформация), еще точнее – с XVII в. (Английская революция, давшая современное конституционное государство), а уж в полной мере – с XVIII в. (Просвещение).

^80* Немецкий историк, специалист в области государственного права Георг фон Белов (1858–1927) смысл истории Германии полагал в ее стремлении к объединению (он был в юном возрасте, тринадцати лет, современником создания Германской империи в 1871 г.). Реформацию началом Нового времени он считал потому, что, по его мнению, в Средние века центром германского единства был император, а в Новое время – территориальные князья (в конечном счете Германия объединилась не вокруг Австрии – наследницы средневековой Священной Римской империи, а вокруг Пруссии – крупнейшего территориального государства), что впервые проявилось как раз во время Реформации.

^81* Для немецкого экономического историка Ханса Шпангенберга (1868–1936) в XIII в. происходит переход от феодального государства, основанного на личных связях сюзерена и вассалов, к государству сословному, базирующемуся на общегосударственных сословно-представительских органах типа английского Парламента, возникшего в 1265 г., или французских Генеральных штатов, впервые созванных в 1302 г.; эти органы представляют общество в целом.

82* Французский философ Анри Берр (1863–1954) важнейшим в гуманитарных науках считал создание целостного, синтетического знания, причем синтез этот должен осуществляться за счет сближения методологии различных гуманитарных наук, использования методики и результатов одной в другой (например, приемов и данных географии или социологии – в истории). В целях объединения ученых разных специальностей и проведения коллективных исследований он в 1900 г. основал Журнал исторического синтеза, а в 1924 г. – Международный центр синтеза. По замыслу Берра, в этом центре должны были сотрудничать специалисты из разных стран, занимающиеся исследованиями в самых различных сферах.

83* Хёйзинга приводит примеры различных видов периодизации и обозначения периодов в истории вообще, и истории культуры в частности. Еще в III в. до н. э. писавший по-гречески египетский историк Манефон предложил (или первым донес до нас) ставшее традиционным деление истории Египта по царствам и династиям. Царства (Древнее, Среднее и Новое) – это периоды существования Египта как единого государства, находящиеся между ними так называемые Переходные периоды – эпохи распада и внешних завоеваний; династии (всего 30) различаются по номерам – I, II, III и т. д. до XXX. Эта схема осталась неизменной до сего дня, хотя современные историки пытаются внести некоторые изменения; так, по Манефону, Древнее царство – время правления I–VI династий (около 3000–2263 гг. до н. э.), современные же историки в этом периоде наибольшего могущества Древнего Египта, эпохе строительства пирамид, выделяют особое Раннее царство, время правления I–II династий (около 3000–2778 гг. до н. э.). Традиционная китайская историография всегда вела периодизацию но династиям: эпоха правления династии Тан (618–907 гг.) считалась «золотым веком» Старого Китая, временем расцвета поэзии и искусств. Во времена Хёйзинги микенским периодом в истории Древней Греции назывался тот, что ныне именуется ахейским (см. Homo ludens, коммент. 33* к гл. III). Название дано по сильнейшему из древних городов-государств Ахайи – Микенам. В вышеприведенных случаях периодизация ведется по политическому принципу – царствования династии или группы династий или периода гегемонии того или иного государственного образования. Употребление терминов «романтизм» и «барокко» свидетельствует о перенесении на общую историю терминов истории искусства, т. е. некий исторический период обозначается периодом истории искусства, названием художественного стиля, например, вторая половина XVI – первая половина XVII в. – барокко, первая половина XIX в. – романтизм. Нередко та или иная культурная эпоха именуется по царствующей в это время и в этой стране особе. Время царствования английской королевы Виктории (см. коммент. 16* к настоящей статье), «викторианский век», стало термином, в устах многих политиков, философов и особенно деятелей культуры имеющим уничижительный смысл, обозначением эпохи ханжества.

84* В итальянской историографии, особенно в истории искусств, принято обозначение периодов по столетиям: кватроченто (итал. quattrocento – «четыреста», т. е. 1400-е гг.) – XV в., Раннее Возрождение; чинквеченто (итал. cinquecento – «пятьсот», т. е. 1500-е гг.) – XVI в., Высокое и Позднее Возрождение.

^85* Для англичан елизаветинская эпоха – время начала складывания колониальной и морской мощи Англии, а также период расцвета культуры – век Шекспира. Фридрих II Великий, король Пруссии, резко увеличил пределы своего государства, заложил основы его будущей гегемонии в Германии. При Карле XII Швеция достигла пика военного могущества и влияния в Европе. Излишне напоминать отечественному читателю о политическом и культурном взлете России екатерининского века. Относительность подобного членения истории ясна, ибо со смертью монарха не умирают все видные представители его эпохи и продолжает тянуться некий культурный шлейф. Действительно, современные театроведы обнаруживают влияние так называемой елизаветинской драмы, драматургии эпохи Шекспира, Марло, Бена Джонсона и др. во времена правления ее преемников Иакова I (Шекспир умер на тринадцатом году его царствования в Англии) и Карла I, однако датируют конец этой эпохи приблизительно 1640 г., началом Английской революции, победой пуритан, крайне отрицательно относившихся к театру, считая его бесовским лицедейством; в гражданской войне погибло большинство актеров, образовавших особый полк, сражавшийся на стороне короля. С восстановлением монархии в 1660 г. начинается новый период в истории английского театра, так называемая драматургия Реставрации.

86* Слова romantisch и romantique соответственно в немецком и французском языках означают романтический и имеют два значения: 1) качество характера, например романтическая натура, и 2) принадлежащий к стилю романтизма в искусстве; во французском языке главным является первое значение, в немецком – второе. Термин Ренессанс в исторических школах разных стран имеет разное значение: для итальянцев Возрождение есть только и исключительно итальянское явление, и все проявления ренессансного искусства вне Италии суть простое копирование итальянских образцов; в Германии (во всяком случае, в начале XX в.) с этим обычно соглашались, полагая, впрочем, что итальянское искусство было импульсом для так называемого Северного Возрождения, хотя последнее и дало самостоятельные плоды. Во Франции же Ренессанс считали общеевропейским феноменом, зародившимся первоначально в Италии и франко-фламандском регионе, потому к Возрождению относили и великое нидерландское искусство XV в., и франко-фламандскую школу в музыке. С последней точкой зрения Хёйзинга полемизирует в Осени Средневековья.

87* В конце XIX в. в искусствознании, в основном немецком, появилась теория цикличности: периоды уравновешенного, ясного искусства сменяются периодами искусства аффектированного, предпочитающего асимметрию, утрированное изображение страстей. Так, на смену искусству греческой классики (V в. до н. э.) приходит искусство эллинизма (вторая половина III – I в. до н. э.), Ренессанс сменяется барокко, классицизм – романтизмом. Первый из периодов получил в этой теории название классицизм, второй – барокко, и именно в этом смысле употреблял последний термин известный немецкий филолог-классик Ульрих фон Виламовитц-Мёллендорфф (1848–1931). В сходном ключе описывает барокко в собственном смысле швейцарский искусствовед Хайнрих Вёльффлин (1864–1945), не только распространяя понятие «барокко» с архитектуры и скульптуры на живопись, но и говоря о «духе барокко» как характеристике эпохи в целом. Освальд Шпенглер (1880–1936) придал этому термину еще более расширительный смысл: это период XVI–XVIII вв. (т. е. с включением маньеризма, классицизма и рококо), причем не только в искусстве (признаки барокко здесь: господство масляной живописи в изобразительном искусстве и контрапункта в музыке), но и в политике (абсолютизм), религии (пуританизм), физике (начала новой физики от Галилея до Ньютона), математике (открытие дифференциального исчисления) и т. п.

88* Хёйзинга имеет в виду свою книгу Культура Нидерландов в XVII в. (1927).

89* Намек на то, что Буркхардт рассматривает Ренессанс как единое целое, в котором каждый элемент – искусство, политика, быт и т. д. – созвучен целому. Ср. Осень Средневековья, коммент. 2* к Предисловию.

Об исторических жизненных идеалах[69]

Господа попечители, профессоры, доктора, дамы и господа студенты и все оказавшие мне честь своим вниманием!

По-видимому, вы пришли сюда с мыслью, что для всякого, кто в наше время готов высказать свои взгляды на мировую историю, возможна только одна тема: исторические предпосылки мировой войны. Если это так, то я вынужден вас разочаровать. Я буду говорить не об этом. Наконец, даже если бы я и смог воззвать к той буре, которую учиняет война в ваших мыслях, это было бы вопреки моему намерению. Говорить в бурю, подобно Демосфену^1*, не дело историка, а тот ясный день, когда он сможет увидеть, как народы и страны, увлекаемые потоком времен, движутся словно белые облачка по летнему небу, ныне еще далек.

Нет, мой исходный пункт, пример, избранный мною, чтобы ввести вас в круг занимающих меня мыслей, взят из далекого прошлого, хотя примеры такого рода существуют и в наше время.

Карл Смелый, герцог Бургундский, как и многие из его современников, обладал безудержной жаждой славы, высоко почитал военачальников былых времен: Цезаря, Ганнибала, Александра – и сознательно стремился походить на них и подражать им¹. Перед его взором стоял высокий образ античного величия, и он старался жить в соответствии с этим образом, или, другими словами, у Карла имелся исторический жизненный идеал.

О таких исторических жизненных идеалах и хотел бы я говорить. О том, каким образом развитие культуры, страны или индивидуума может находиться под влиянием, а то и под властью исторических представлений. Как такие исторические образы выступают то в качестве прямых примеров для подражания, то как воодушевляющие культурные символы. Как человечество, с благоговением оглядываясь на мнимое великолепие в прошлом, старается возвыситься до такого вот идеала или продолжает пребывать в такого рода мечтаниях. Если бы я попытался задать несколько иные, быть может, несколько более широкие границы для этой темы, я бы обозначил ее как «романтизм в культуре» или «о ренессансах», или же, в виде парадокса, «воздействие истории на историю». Но всем этим я посулил бы больше, чем в состоянии дать; поэтому ограничусь заглавием, которое я уже выбрал: «Об исторических – или, лучше сказать, – некоторых исторических жизненных идеалах».

С этой темой тотчас же связываются два вопроса, имеющие отношение к философии истории. Я намерен обойти молчанием и тот, и другой, однако некоторые замечания все же следует сделать. Первый вопрос заключается в следующем. Имею ли я право видеть в подобных исторических представлениях действительно активные факторы истории и говорить об их воздействии как о чем-то самодовлеющем? Не являются ли они лишь поверхностными симптоматическими феноменами, всего-навсего формами выражения культуры? Очевидно, здесь позиция исторического материализма кажется более прочной, чем где бы то ни было. Ничто не выглядит более приемлемым, чем сводить подобные исторические представления всего лишь к одеянию, внешнему декору, за которым скрываются экономические (или политические) мотивы, – мол, все это культурно-исторические арабески, не более. Несомненно, что именно направленность стремлений того или иного времени определяет, какие же воспоминания о прошлом приобретают ценность в качестве жизненных идеалов. Ясно, что только те исторические образцы, в которых нынешнее время способно увидеть свое отражение, могут стать идеалами или символами. Настолько зависят они при своем появлении от общественной или политической обстановки данного времени. Но как только они находят место в сознании в ценностном виде идеи или символа, тогда они (уступка, которую уже давно сделал исторический материализм) продолжают действовать независимо и как идеи могут оказывать влияние на дальнейшее развитие мыслей и обстоятельств^2*. Чему сама социалистическая идея является наилучшим примером. Если мы оставим в стороне основополагающий вопрос о появлении исторических идеалов и ограничимся лишь их последующей ролью исторических факторов, мы избегнем опасности уже в самом начале завязнуть в одном из самых сложных вопросов философии истории.

Легко привести определенные случаи того, как тот или иной исторический образец, выступая в качестве идеала или ориентира, оказывал действенное влияние на поведение отдельных личностей или правительств. Пример Карла Смелого здесь особенно показателен. Вся его жизнь носит отпечаток слепой погони за химерическим идеалом. И то, какие последствия для мировой истории имели злоключения этой причудливой жизни, достаточно хорошо известно. Его соименник и собрат по духу Карл XII Шведский ставит перед собою в своих монарших устремлениях пример Густава Адольфа; он хочет превратить свою жизнь в сознательное подражание жизни Густава и надеется даже умереть подобно своему герою^3*. Людовик XVI определяет свое отношение к Конвенту под влиянием ревностного изучения жизни Карла I Английского^4*. В период подготовки к освобождению крестьян в России, начиная с 1857 г., в среде славянофилов, тогда в основном еще литературно-романтической группы, отмечался энтузиазм в отношении сельского коммунизма, который они ошибочно считали истинно и исконно русским и который превозносили как своего рода идиллию. Эти чувства предопределили решение правительства, положившего в основу новой аграрной системы общинную собственность на сельскую землю^5*. Последний пример очень важен, поскольку из него видно, что даже чисто экономические отношения могут возникать как прямой результат исторических представлений².

Второй вопрос, который я обозначил, идет еще глубже. Возьмем опять тот же пример. Такие персонажи, как античные полководцы, были для Карла Смелого сознательно избранным историческим идеалом. Но наряду с этим имелись и другие исторические идеалы, менее совершенные, но более основательно вплетенные во все воззрения Карла относительно его жизненных целей: это война против неверных³, честь рода, извечный мотив мести королю Франции, тяготение к Англии из-за происхождения герцога по материнской линии^6*. Все это были в равной мере исторические элементы в его сознании, которые так или иначе определяли его поступки. Существует ли какая-либо причина, чтобы перечисленные выше факторы, исторический характер которых оставался полуосознанным или не осознавался вовсе, логически отделить от так называемых осознанных исторических идеалов? Выразим эту мысль в более общем виде: не заимствует ли всякая политическая или культурная концепция свои специфические признаки из своих связей с историей, не основывается ли всякое деяние в конце концов на заключениях, взятых из исторических представлений? Итак, допустимо ли говорить лишь об отдельных случаях влияния исторических идей на позднейшую историю – принимая во внимание, что случается это всегда и повсюду?

В действительности я признаю, что деление это достаточно произвольно, однако для нас оно будет вполне приемлемо, если мы сосредоточим внимание на тех представлениях, характер которых, вне всякого сомнения, сводится к законченным историческим образам.

В качестве исторических я буду рассматривать здесь не только образы, опирающиеся на исторические изыскания или исторические традиции, но и порождения мифологических фантазий. Степень исторической точности такого представления в данном случае для нас не имеет значения; важно лишь то, что эти образы воспринимаются их носителями как подлинные картины прошлого. Впрочем, даже и это не обязательно: достаточно, чтобы такой образ мыслился как живая реальность, – персонаж романа, осознаваемый как вымышленная фигура, может выступать здесь как историческая идея. Так что историческим жизненным идеалом я называю всякое представление о некоем великолепии и превосходстве, которое проецируют в прошлое. Существуют общечеловеческие устремления, которые воодушевляют целый культурный период, а также такие, которые значимы для отдельной страны или одного народа, и, наконец, такие, которые сопровождают жизнь одного-единственного человека. Я ограничусь главным образом первым, всеобщим типом.

Если мы посмотрим на чреду таких идеалов в течение достаточно длинного периода времени, то обнаружим, по-видимому, непрерывающуюся определенную линию развития. В ранние культурные периоды это мифы; ощутимая историческая основа отсутствует. Это идеалы полного счастья, понимаемые очень расплывчато и весьма отдаленные. Постепенно все большее значение приобретает память о действительном прошлом: историческое содержание возрастает, идеалы становятся более определенными и более близкими. И когда уже на идеал совершенного счастья безутешно взирают как на безвозвратно утраченный, возникает потребность жить, следуя именно этому идеалу. Возрастает не только его историческое, но и его этическое содержание.

Одновременно с общечеловеческими идеалами возникают, однако, особые идеалы, ограниченное содержание которых делает их значимыми лишь для определенной группы. Именно таковы национальные идеалы. Они живут дольше общечеловеческих. Ибо если современное историческое мышление лишило эти последние всего их великолепия, так что они утратили наивное очарование непосредственных жизненных образцов, национально-исторические идеалы, по мере все более интенсивного изучения истории, получают все больше пищи. Тем не менее они остаются по преимуществу более символами, нежели непосредственными примерами для подражания. Современный мир ищет не столько общие исторические примеры счастья и добродетели, сколько, и в гораздо большей степени, – исторические символы, выражающие национальные чаяния.

Древнейшее представление о былом совершенстве является одновременно и наиболее общим: это золотой век как первоначальный период истории человечества – образ, известный индийцам и грекам4. Особой формы, которую принимает эта идея в рассказе о земном рае, я здесь не касаюсь. Образ золотого века, критаюга7*, охватывает весь спектр наслаждений: от самых низменных до возвышенных, от страны лакомок и лентяев8* – до созерцания Бога. Но прежде всего здесь идет речь о мире, невинности и отсутствии законов, вечной юности и долголетии. Для древних это был исторический идеал в полном смысле слова. Не только Гесиод, но также и Тацит и Посидоний рассматривают его в рамках истории5 9*.

Одна вещь все же не входит в представление такого рода: обещание возврата, так же как побуждение стремиться своими собственными силами восстановить утраченное блаженство. В тесной связи с идеей золотого века развивается идея Элизиума, или островов блаженных. И в индийских, и в поздних греческих легендах мы обнаруживаем такой переход, когда прежний царь эпохи золотого века – здесь Кронос, там Йама – считается затем владыкой Элизиума6 10*. Но в то время как Элизиум Гомера и острова блаженных Гесиода, по мнению древних, были расположены в земном мире, где-то далеко на Западе, но все же достижимы для смертных – индийский Йама в Атхарваведе11* это «тот, кто первым из смертных всех умер, в мир иной первым кто отошел…»7. Идеал земного счастья, бесконечно давнего или бесконечно далекого, превратился в представление о счастье в мире ином. Это должно было произойти: абсолютный идеал счастья неминуемо переходит границу жизни и выливается в желание смерти.

Во все эпохи цивилизации с сильной жаждою абсолюта, такие, как ранний буддизм и христианское Средневековье, представления о мире ином, естественно, перевешивают все прочие культурные идеалы. Такие периоды сосредоточиваются на смерти, а не на жизни. Однако ни один из них не доходит до слишком уж строгого отвержения мира и жизни, поскольку желание счастья не может быть поглощено упованием вечности; иными словами, всегда остается неисчерпаемая энергия жизни, жаждущая земного счастья и земного свершения.

[69] Huizinga J. Over historische levensidealen. Речь, произнесенная 27 января 1915 г. при вступлении в должность профессора Лейденского государственного университета.