– Это серьезная предъява. Обоснуй!
– Ты же не «апельсин», ты вор старой закалки, ты не мог не знать, что опускание через педерастический акт придумали менты. Его нет в правильных понятиях. Давно ты прессовщиком стал, а, Гусь?
– Я шерстяным никогда не был! А Скворца мы не опустили, попугать хотели, чтоб раскололся…
– А мне сдается, в прессовщики тебя следак Скворца завербовал. Тебя к нему водили на допрос в «девятку», а ведь Фоминых твое дело не ведет. Какие у него к тебе были вопросы?
– Не был я у него, не знаю, о чем ты толкуешь.
– Тебя Цысарь видел, в коридоре КСД, когда выводили тебя от Фоминых.
– Цысарю нет веры, он на меня зуб имеет! Не был я у следака, ни с кем ни о чем не договаривался!
– А откуда тогда у следака запись вашей разборки?
Гусь вцепился в край стола так, что побелели фаланги пальцев.
– Какая запись?
– На диктофон.
– Какой диктофон?! Я голый был! Даже без штанов, все подтвердят!
– Ты штаны когда снял? Когда у Скворца рот уже был кляпом забит. А до этого у тебя в кармане работал диктофон. Суд твой был инсценировкой, чтобы расколоть Скворца на признанку. Чем Фоминых тебя купил?
– Не был я у Фоминых! Не было у меня диктофона! Чем докажешь? Словами Цысаря? Его слова против моих! Кто больше заслуженный бродяга, я или он?
– У меня свидетель есть.
– Кто?
– Кухарь, – позвал Финт, – расскажи, что лежало в кармане гусевских штанов в ночь разборки?
Шнырь просунул между сокамерников скопческое личико.
– Я, когда штаны в угол относил, карманы обшмонал, чисто по привычке, смотрю, а там черненький диктофон «Olimpus» в чехольчике матерчатом, подтверждаю.
На Гуся было страшно смотреть.
– Становись на лыжи, – сказал ему Финт. – У тебя пять минут. Вещи твои на утренней поверке передадут.
Гусь бросился к двери, заколотил в нее руками и ногами.
Открылась кормушка.
– Чего тебе?
– Выпускай!
– С какого х…?
Гусь заорал.
– Что мне, вскрыться тут при тебе?
Только после этого вертухай раскоцал тормоза.
Когда за ломовым захлопнулась дверь, кто-то сказал.