Зашумели, закачались дубовые ветви, ветер играючи подхватил пшеничные зерна, стремительно взмыл в Поднебесье, закружился шальным вихрем и беспечно умчался вдаль.
— От же бисова тварючка! А ну кышь от дитя! — сердитый шепот служанки и топот кошачьих лапок выдернули из муторной дремы.
Ядвига неохотно заворочалась, натянула на голову одеяло и засопела недовольно. Мурза, когда хотела, могла скользить бесшумной тенью, а значит, мерзавка шумит и будит хозяйку нарочно.
Надо бы приструнить черную негодницу. Уши надрать и запереть где-нибудь…
Позже…
Сейчас лень.
— Ах ты клята злыдня! Вот я тебе! — грозный шлепок и насмешливое мрррр вызвали улыбку.
Не иначе Мурза Ганьку дразнит. А та нет, чтоб уважить ведьмину кошку — испугаться или молитву прочитать, — лается и рушником гоняет «кляту злыдню» от спящей хозяйки.
Сон медленно таял, оставляя туманную дымку образов, вереницу смутных предчувствий и удивительное чувство свободы и завершенности.
Казалось, в эту ночь она родилась заново. Нет больше прежней Ядвиги — взбалмошной, порывистой девчонки. Беззаботной и счастливой, своевольной и бестолковой.
Вместо нее на свет божий явилась…кто?
Поживем — увидим!
Думать не хотелось. Хотелось свернуться калачиком, закутаться в овчину и слушать живую тишину старой хаты. Вот скрипнула заслонка печи, потянуло едким дымом. Сырые дрова чадили и горели неохотно. Видать, Левко-дурень не с той поленницы притащил. В котелке закипала вода — смачна каша будет на вечерю. Мыши шуршали в подполе, журчала на перекатах Река. Ганька, примостившись на лавке, правила рубаху. Игла ловко мелькала в натруженных пальцах.
В окна светило закатное солнце, окрашивая стены золотистым сяйвом.
Кошка таки забралась на подушку, ткнулась горячим носом в щеку и тронула лицо мягкой лапкой. Мол, просыпайся, пора!
Ядвига чихнула и открыла глаза. Мурза радостно оскалилась, спрыгнула на пол, зашипела на Ганьку и…пропала.
Точно — тварючка!
Бисова…
Служанка негромко выругалась, поминая дидька и весь его род до седьмого колена.
— Ганя, — тихо позвала девочка.
Та охнула, отложила шитье в сторону, повернулась к очнувшейся хозяйке. Глаза красные то ли от слез, то ли от недосыпа, а может от того и другого сразу.
— Таки разбудила вас клята звирюка. Вот же паскуда! А панна Юстина в ней прямо души не чает. Нет чтобы хворостиной по хвосту и…
— Ганя, — перебила Ядвига, — я долго спала?
— Так… — та запнулась, прикидывая время, — вечереет уже. Видьма наказала вас не будить, хоть сто лет спать будете. Только где ж оно видано, чтобы живой человек спал сто лет! Вот пару деньков — это можна! Помню мой дидусь…
— Потом про дидуся. Юстина как?
Говорливая дивчина заулыбалась и понизила голос, вспомнив, что негоже шуметь в хате, где почивает роженица с детьми.
— Усе добре. Если б не та видьма, то… — Ганька запнулась, вмиг посерьезнев, и покачала головой. — Видит Бог — померла бы! Сколько крови из нее вытекло! Матинка божа! Тетка Гануся уже и молитву шептать начала, а бабця страхолюдна как рявкнет…Цыц, нечего выть раньше времени, не решено ещё…Так и сказала.
Ядвига живо представила и зачарованную онемевшую холопку, и мельничиху, таки переборовшую страх перед Ягой, и саму Ягу - в кои-то веки вышедшую из ЛЕСА к людям ради одной ей понятной цели…
— Дивчинка и хлопчик народились вночи. Гарнюни таки, наче янголы божи! Сына панна одразу Лихом назвала, а донечку… — Ганька шмыгнула носом, не договорив.