Ядвига оперлась на дерево, пытаясь сохранить жалкие остатки тепла в этом раскаленном добела мире. Натянула на колени льняную рубаху — незнакомую и пугающе-белую. Суеверные селяне в такие обряжали покойников, тщательно спарывая вышивку, не оставляя на ткани даже обрывка цветной нити, чтобы мертвец накрепко забыл дорогу в родную хату.
Ушел навсегда.
Кто же напялил на нее нелепую одежду?!
Память возвращалась неохотно. Вот они со старым мельником пьют крепленую наливку, поминая погибшего отца. Сливянка мгновенно шибает в голову. Дядька Михась сидит напротив, подперев небритую щеку широкой ладонью. Что-то бормочет про заезжего паныча, который требовал отдать Орыську, и чуть было не забрал дочку силой, и про то, как этот самый паныч почивает теперь на дне омута под корягами.
Раков кормит.
А пан Лих зна-ал!
Знал, и не выдал дядьку Михася! Видать, тот заносчивый гусак воеводе тоже не по нраву пришелся…
Потом тетка Гануся запела. Голос у дородной мельничихи был на удивление сильным и глубоким, слова цепляли за душу. Или хмель с усталостью давали себя знать — поди разбери. Только пела баба не хуже церковных служек, а то и лучше. От тех у Ядьки только зубы ныли и зевать хотелось. А тут слезы текли сами собой, дышать становилось легче, отпускала черная тоска, и на мягких лапах подкрадывался целительный сон…
Выходит, она уснула?
Уснула и очутилась в этом странном месте?!
Хорошо, хоть не в жуткой степи из прошлых видений.
Ядвигу передернуло от воспоминаний.
Это для старухи черная степь мало не дом родной, а ей, Ядвиге, там каждый миг смертной пыткой показался.
То ли дело тут — и солнце, и небо, и надёжный дуб! От шершавого ствола исходило едва ощутимое тепло, словно могучий великан пытался утешить и защитить непутевую девчонку.
Панночка охнула, вспомнив про заветный жёлудь — на месте ли?! Последний подарок Лешека висел на груди на серебряной цепочке.
Значит…значит, лесной хозяин услышит, не бросит названную сестру невесть где.
Ядвига помотала головой, пытаясь прийти в себя.
Распущенные волосы упали темной волной, закрыли солнечный свет. Она собрала их в пучок и принялась задумчиво заплетать косу, медленно перебирая спутанные пряди, прислушиваясь к шороху спелых колосьев.
Спелых ли?!
Рядом с дозрелой, полной сладких зерен пшеницей, тянулись к небу крохотные слабые росточки, юные прозрачные колоски росли по соседству с высохшими, сломанными стеблями…
Поле отливало щедрым золотом урожая и ранней весенней зеленью, влажной чернотой распаханной под скорый посев пашни и пыльной серостью высушенной зноем земли. Колючая стерня и шелк молодых побегов, семена в глубокой борозде и сгнившие останки…
В шорохе-шелесте чудились невнятные слова, едва различимый детский плач, полные невыразимой боли стоны, яростные крики и проклятия, мольбы о помощи и счастливый смех, горестные всхлипы и залихватские песни…
Гул множества голосов становился все громче, нарастал лавиной, заполняя все пространство.
Панночка вжалась спиной в ствол, подтянула к себе замерзшие ноги, стараясь отодвинуться от жуткого поля как можно дальше.
Пальцы судорожно заплетали косу, все быстрее перебирая непослушные пряди. С трудом оторвав взгляд от зачарованных колосьев, она ошалело уставилась на свои волосы, которые тянулись бесконечным потоком, постепенно превращаясь из темно-каштановых в пепельно-серые…
По спине побежал ледяной озноб.
Как она жить-то будет с эдакой косищей?! Как найдет дорогу домой, если за ней потянется вот…это?!
Да и где искать эту самую дорогу, если за кругом дубовой тени пугающая живая пшеница!
Или мертвая?!
Матинко божа, страшно-то как!