Вновь засмеялся мастеровой.
Заругалась Амуланга ругательски на дружка прежнего, с досадой неизбывной.
А ну…
Сумарок взял и — терять нечего — по той пленочке руну свою прочертил.
Вспыхнули линии, да мягко дверь в сторону отвалила.
Завизжал тут Кулебяка, рванулся — Слуда прыгнул на спину, не пустил.
…Даже Амуланга помалкивала. Не соврала Олешка, не напутала: стояли тесно лукошки, а в них — девицы, что рыбки, сетями опутанные. Лежали недвижно, глаза закрыв.
— Так вот откуда силу ты тянуть хотел, — проговорила Амалунга.
В голосе ее странно мешались и восхищение с брезгливостью, и зависть с любопытством.
Сумарок головой вертел, светцом рыскал, искал. Наконец, повезло, в последнем лукошке мелькнули волосы яркие…
— Ты чего это?!
— Там Красноперка, вытащить надо!
— Думаешь, живая еще?!
— Надеюсь….
Слуда же вовсе не сомневался: ахнул, первым кинулся. Куда немочь делась, с головой нырнул, выхватил девушку, на руках вынес.
Лежала та, будто не дышала уже…
— Ты очнись-пробудись, лебедь белая, ты проснись-улыбнись, моя ласовка, — взмолился молодец, на руках девушку качая.
Неизбывное горе лицо его застило.
Сумарок Слуду за локоть потянул, заставил на землю опустить ношу свою. Головку девичью закинул, зубы разомкнул — и зацепил пальцами, вытянул за хвост длинного червя прозрачного…
Только отбросил, как вздрогнула Красноперка, закашлялась, глаза распахнула.
— Стой! Куда! — закричала вдруг Амуланга.
Оплошала, отвлеклась — а Кулебяка, не будь дурак, по скуле сестрицу приласкал, да стрекача задал.
Кинулись в угон, да тут же и встали.
Вспрыгнул Кулебяка на борт лукошка, навел синь-порох, у мастерицы силой выхваченный.
— Вот и все, ребятушки! — сказал, смехом заливаясь.
Прочим не до веселья было: и не потому, что орудие грозное в руках злых оказалось.
А потому, что вставал-поднимался за спиной Кулебяки столб водяной: мелькали в том столбе очи женские да головы, вытянулись из того столбища руки тонкие…
Вот уж подлинно, кулебяка, подумалось Сумароку.
— Тебя, рыжий, как сказывал, под батарейку оставлю, уж на той тяге разгуляюсь! А прочим — смерть. Пользы от вас только землю кормить…
Обернулся мастеровой, недоброе зачуяв, неладное угадав по взглядам, да поздно. Успел только синь-порох наставить, пальцами сжал — фыркнуло в ответ, обдало лицо да шею розмысла огнем горячим.