— Тут ярмарка страдничья, народу на нее находит тьма. Девкой больше, девкой меньше, думаешь, кто считает?
— Жирное место для ловитвы, — молвил Сумарок.
— Твоя правда.
Олешка крепко заснула: умаялась, бедная, натерпелась.
Кулебяка припожаловал, чтобы на представленьице свое загодя отвести, лучшие места сулил — так вместе сели совет держать.
Сумарок за то был, чтобы в ходы немедля идти, искать логово злодея.
Кулебяка возражал: в вечеру да в одиночку много не навоюешь, скорее сам пропадешь. Амуланга его слово поддержала.
Вздохнул Сумарок, вытянул руки, лег головой на стол, речи друзей слушая. Знала Красноперка про устройство подземное, ходы-рытвины ведала. Мог ли тот злодей ее там прихватить, чтобы тайну не выдала?
И зачем бы ему девицы?
Прижался Сумарок лбом к браслету, перенимая прохладу. И увидел в нем, как в воде гладкой, сумеречно-серой, отражение: кукольницы-мастерицы да…
Замер, сдержав дыхание.
Как же так, подумал смятенно. Как же. За одним столом сидели, один хлеб ели…
Выпрямился, уставился на собеседника Амуланги.
Тот, как почуял, голову повернул.
Один лишь взгляд на браслет бросил — и понял.
— Ах ты, — сказал, улыбаясь, — побродяжка, кнутов подпасок…
И бросил руку к поясу.
Амуланга взвизгнула, когда чаруша лавку опрокинул, в мастерового влетел, с ног сбивая.
Не дал за оружие ухватиться.
А только и Кулебяка не промах оказался — локтем в лицо ударил, извернулся, в живот пнул, отбрасывая, сам дотянулся-таки до пояса…
И замер, глядя снизу на Амулангу.
Держала мастерица неведомое чаруше оружие — тяжело держала, двумя руками. Замер Кулебяка — видать, ему то оружие знакомо было.
Смотрело оно прямо в голову розмыслу.
— Мать твою, Сумарок, что происходит? — сквозь зубы спросила Амуланга.
— С ума твой дружочек скинулся, — просипел мастеровой. — На честных людей кидается, ровно лис бешеный…
Не стал Сумарок лишнего говорить: руку вытянул, поймал отражение Кулебяки, и дал Амуланге то увидеть, что сам разглядел.
Вереницу дев, безгласно, в смертной муке, вопящих.
Амуланга всю дорогу до лабазов ругательствами сыпала, что горохом из мешка худого.
— Так вот про какую-силу тягу ты мне толковал, сукин сын!
— Ни словечком ни солгал, сестрица, — ласково отвечал Кулебяка. — Тут уж так, видать, повелось: кому цветом под косой пасть, кому в огне сгореть, а кому жизнь свою на славу обратить… Тебе ли не знать, скольким поступаться приходится?