— Топает, — прошептал Василек.
— Да нет же! Слова! Ровно песня какая…
Ответом стали взгляды недоуменные.
Вдруг — обрушилось тяжко, точно молотом ухнули по крыше. Затрещала та, закачался возок.
Кто-то вскрикнул, Амуланга да Иль выругались складно, друг за друга ухватились, что подружки.
— А ну, молодцы, подсадите-ка, — попросил чаруша Репня и Василька.
Василек, хоть и был точно печь белый, изготовился помочь, а вот Репень руки в боки упер, спросил с расстановочкой:
— Что, в пасть решил сущу заглянуть, чаруша?
— Велишь пождать, покуда нас что медок ковырять будут?
— Откуда ж знать мне, что не ты навел?
Иль расхохоталась, речи те слушая.
— А ну вас, треплетесь, что бабы, дело надобно делать, — Пешня отпихнул обоих стражей, легко подсадил Сумарока.
Тот ухватился за полок, утвердился ногами на широких плечах.
Прислушался.
Валко прогромыхало по хребту возка, опять вернулось.
— И по узлам спят, и по лугарам спят…
Сумарок примерился и — выбросил сечицу.
Не ведал он, рассадит ли орудие дерево с кожей, одолеет ли толщу, но сбылось по чаянию — пролетел кладенец точно игла шелк, и отозвалось горьким, гулким ревом обиженного зверя…Прошумело, будто тяжко сверзилось нечто с крыши, качнулся возок вдругорядь.
Стихло.
Сумарок потянул к себе сечицу.
— Кладенец, — ахнул Репень.
Глаза его зажглись нехорошим, жадным блеском.
Сумарок же, с плеч Пешни спрыгнув, разглядывал сечицу. Была она ровно не в руде, а в прозрачном соке древесном. Пальцами тронул — холодное, чуть липкое. Языком пальцев коснулся — горечь полынная…
Выдохнул ошеломленно, узнавая.
Так же отзывалась на языке другая кровь, не-человекова, кнутова.
— Нешто не живое? — на свой лад истолковал его замешательство Пешня.
Испуганно загомонили кругом.
— Откуда у тебя, чаруша, эдакая снасть? — справился Репень. — Не у каждого князя сыщется!
— Сам нашел, сам взял, — коротко отговорился Сумарок.
— Ой ли?! А не то скрал?!