Сумарок глубоко вдохнул, закатил глаз, покачал головой, воздел руки, потряс сжатыми кулаками.
— Это что-то, — вымолвил на выдохе.
— Понятно, — согласился Степан, прищурился, подкрутил ус. — Что же…Так я внизу буду. Спускайся, там, слышь-ко, сам-кнут пожаловал, знать, большая беда…
***
— Ты чего пену роняешь? — спросил Варда. — Или не поладили?
— Что за Степан Перга? — вместо ответа бросил Сивый. — Неужто тот самый?
— Представь себе, — протянул старший кнут и прибавил вдумчиво. — Надо бы испросить у него памятную закорючку на книжицу, Амуланге поднесу, ей то в радость будет.
Сивый постучал ногтями по столешнице, оставил на чистом скобленном дереве темные злые лунки.
— Давай я ему голову сорву, к книге приложим. И весело, и вкусно.
— Ну, точно ты не в духе. Давно на Тломе был? Давно ли отдыхал? Все же, сумма ошибок, поспать бы тебе…
— Пойти бы тебе. В порядке я, — мрачно отозвался Сивый, следя глазами за крутящимся подле Степаном. — Что удалось с людишей стрясти?
Варда утвердил на столе локти, переплел длинные пальцы, опустил подбородок.
— Дело дивное, а как будто ведать не ведают о гул-гомоне. Об утопице-Трехглазке вот изрядно понарассказывали. Может, ей что ведомо, сущи по своим каналам сообщение держат.
— Брех, — откликнулся Сивый.
Тут подступился с низким поклоном Степан, отчаянная головушка.
— Поздорову, кнуты. Не гневайтесь, не казните смертью, наперед выслушайте! Дозвольте слово сказать!
Кнуты переглянулись недоуменно, странным им показался зачин. Чужая земля, порядки — чужие.
— Говори смело, добрый человек.
— Не мимо молвится, что по Пестряди такова утопица бродит. Клад стережет, молодцев губит!
— Да кто же по доброй воле на Пестрядь в неурочный час сунется?
— Так дуреют молодцы от вишневого цвета да алчбы, идут себя, да не по гати, да по улочкам, да прямо ей в пасть…Рыженький вон, не трусливой руки парень, как раз взялся отыскать Трехглазку, так может, подсобили бы молодчику?
— Ры-жень-кий? — переспросил Сивый по складам.
— Взялся, говоришь, — задумался Варда, за плечо удерживая собрата на месте. — Что же, отчего не пособить. Глядишь, втроем быстрее управимся. Тем паче, если и гомон туда же ушел…
— Вчетвером! — еще раз поклонился Степан, с умом держась подальше от Сивого. — Я с вами, защитники наши, отправлюсь.
Сивый фыркнул неуважительно:
— На что ты нам сдался, возгря усатая? До жопы расколю, дальше сам развалишься!
Испугался Степан, но не отступил, выпятил грудь, блестя переливчатым, шитым синелью жилетом.
— По своему уму, да по моим сказкам паренек сгиб. Негодящее дело! Мне и ответ держать! Один я не воин, но и в стороне стоять не могу. Хоть так дозвольте, в кумпанию! Авось, приманю кого, гул-гомона али девицу…Я сам-один ходил, искал, да только, видать, не по сердцу ей…Вот чаруша — молодой, из себя взрачный, на него точно напрыгнет, как на мотыля щука, как под кобеля су…