— Если бы на одного тебя, — вздохнул Варда. Продолжил медленно. — Или иная причина тому…
Сивый помолчал, сердито приударил каблуком.
— Свое наказание я отбыл, отслужил, — сказал заносчиво, — ни в чем упрека себе не вижу.
Варда головой покачал. Нравным, гордостным Сивый был, власти над собой не терпел. За эту своеобычность свою однажды уж поплатился — едва ли не жизнью.
— Яра на тебя нашавил, все злодеяния повесил-наклепал, это всякий знает. И Невесте то ведомо. Может, земли Яровы она тебе и отдала как награду. За службу верную. Выправишь — твои будут.
Сивый с того пуще озлился.
— Да пусть подавится, сыроежка! Давай, Большеглазый. Пора тварину выгонять.
***
Не успела туча рябая к ним подступиться, как пала на ту тучу стая птичья, пала — разметала, да все птицы — железные перья, да все птицы — железные носы.
Взвизгнула Дарена, а Сумарок замер, к бою готовый.
Сбилась птичья стая в человека, выпрямился тот человек, сверкнул железными зубами.
— Ты?...
— Что за девка?!
— Серьезно?! Видит Коза, не ко времени…
Застонало вокруг, загудело, вдругорядь кости заныли, на губах тепло и солоно стало.
— Валите! Оба, живо! — рявкнул кнут.
Не стал Сумарок ждать — повернулся на каблуках, схватил за руку Даренку и дай Коза ноги.
Даренку с рук на руки сестрицам передал, сам к себе поднялся, лишь малую бадейку с камнем-горюном испросил.
Чужая кровь на лице, на губах схватилась, запеклась ржавой коркою…
Только умылся до пояса, как без стука дверь отхлестнулась.
— Ты что здесь делаешь?!
— Это двор постоялый. Я тут постаиваю, — огрызнулся Сумарок, черпая из бадьи.
Сивый цыкнул, ударил каблуком оземь — повернулась та вода черной полыньей, с ледяными иглами.
Сумарок, ругаясь по матери, отскочил, взъярился.
Без того борола его досада, грызла злая печаль-кручина, что не выручил парнягу, не сообразил первым, не увел от места — а тут еще и кнут норов кажет!
— Ты что творишь, чучело железное?!
— Я творю?! Не я к гул-гомону на зубы лезу!