— Полицианты забрали и увели того, что був с [158] ним! — указал на меня. —
Маты казала, чтоб другий зараз же тикал.
Хозяйка впопыхах сунула какой-то сверток мне в карман, перекрестилась,
провожая, и скоро оказался я наедине с темной, морозной ночью. Спасался в лесных
чащобах. Пробирался через заносы по пояс в снегу, отыскивая стожки с сеном и обходя
наезженные дороги и лесные хутора.
Как-то вечером, совсем выбившись из сил, набрел на стог и зарылся в сено.
Согрелся, чувствуя, как отходят застывшие ноги и заснул. Утром меня разбудил дядька
Михалко, лесник. Старик ворчал незлобно: «Если б ты на вилах оказался, что бы я богу
сказал на страшном суде?» Кто я и откуда, этим он не интересовался. За дни войны ему,
очевидно, немало приходилось встречать нашего брата.
На возке с дровами и сеном прикатил я в лесной хуторок на широком взгорье близ
села Буща, Мизочского района, что на юго-востоке Ровенщины.
Усиленное прогревание на прокаленной печи дало обратный эффект. Малые и
большие хворости навалились на меня и, чтобы избавиться от них, понадобилось около
двух месяцев.
И вот наконец-то я встал на ноги. В тот день хозяин долго возился с дровами, а
потом отправился в клуню, где тяжелым цепом взялся обмолачивать хлебные снопы.
Вечером он засобирался к соседу покрутить зерно на ручных жерновах. Я навязался в
помощники.
В тесной хате было шумно. Сосед жил с многочисленной семьей, которая вся
оказалась в сборе. Чадила на припечке лучина, и в полутьме как-то особенно зловеще
выглядела физиономия Гитлера на плакатном портрете, висевшем на стене рядом с
иконами. На нем было написано: «Гитлер-вызволитель!» Дядька Михалко, обратившись
к хозяину, попросил:
— Дай его мне. В своей хате повешу. Слышал, что гости из ландервиртшафта
пожалуют ко мне, своему леснику.
Лесник, складывая портрет, мурлыкал себе под нос: «Вызволил ты нас от млынов,
керосина и штанов!»
Вдвоем размололи зерно быстро. Когда возвращались по полю домой, дядька