Туров, в военкомат, и с тех пор вестей о нем не было.
В то страшное утро они, как всегда, поднялись рано. Мать хлопотала возле печи.
Брат играл с котенком. Таня сбегала по воду, а потом мать сказала:
— Сходи-ка, дочка, в лес. Грибов набери. Зажарим и позавтракаем.
Девочка миновала огороды, перешла через речку и сразу оказалась в молодой
березовой рощице. Вдруг за спиной как будто гром ударил. Она вздрогнула, застыла на
месте. Совсем близко, не иначе, как в самой деревне, строчил пулемет. Там кричали и
громко плакали.
Девочка бросила корзинку и помчалась к деревне. Выбежала на опушку и замерла
от ужаса: все дома были охвачены огнем. Черным дымом застилало небо. Через
огороды к речке бежали женщины, старики, ребятишки. Бежали и падали. Их
расстреливали солдаты в черных мундирах. Стреляли до тех пор, пока не убили всех...
Таню приютила тетя Мотря, жившая в соседнем, почти дотла сожженном поселке.
Тетка, как и Таня, чудом уцелела от расправы, и сейчас они живут в тесном,
полутемном шалашике. Нынче утром она сказала Тане: «Сегодня поминают ближних
усопших». Испекла тетя Мотря из картофеля оладьи, сунула пяток в руки Татьяне,
сказала: «Иди на могилки мамы и брата, помяни»...
— Я все их там съела, — говорила мне теперь девочка, не замечая, что по лицу ее
текут слезы. — Отдохну вот у дедушки Степы. Может, он карасиков с реки принесет.
Она помолчала. Потом сказала со взрослой озабоченностью:
— И тебя вот надо бы угостить. Только нечем... Может, тоже карасиков
подождешь?
Я не стал ожидать карасиков и попрощался с ней. Уже далеко позади осталось
пепелище, но долго еще не выходила Таня у меня из головы. Она была одной из многих
тысяч сирот на этой многострадальной земле. Но я пока ничем не мог помочь ей, и это
чувство мучило меня больше всего. [162]
2
И вот она, Припять. Разлилась во всю свою ширь. Вскипает, швыряя на берег пену
и брызги. Сижу за чьей-то хатой, укрывшись от ветра. Вокруг безлюдно, хотя деревня
Черничи довольно велика. Я ожидаю какой-нибудь лодки с того берега, но река